Неизвестный Пушкин. Записки 1825-1845 гг. [litres]

Моден говорил об испанских инфантах.

– Они были приговорены заранее, – сказал Государь, – надо было ждать этого. После французского и неаполитанского Наполеон должен был захватить и испанский трон, тем более что это в таком близком соседстве. Он стеснял его.

Жуковский говорил о Тильзите и Эрфурте. Государь заметил:

– В нем сидел отчасти Цезарь, отчасти Людовик XIV. Ему надо было командовать даже на сцене; он любил Тальму и давал ему советы. Все, что он делал, – он делал пушечными выстрелами.

– Потому что он воображал себя Цезарем и Августом… А трагедии всегда кончаются катастрофами.

Государь улыбнулся и ответил Модену:

– Цезарем – да, Августом – нет.

– Да, он был неспособен сказать: «Будем друзьями, Цинна». Вы правы, Ваше Величество.

– Браво, Моден! Какая память и какая находчивость.

Очень польщенный, Моден поклонился и продолжал:

– Он, как настоящий выскочка, любил производить впечатление на коронованных зрителей. Он сам выбрал пьесы для Тильзита и Эрфурта, пьесы, где были намеки: Цинна, Магомет. «Дружба великого человека – благодать богов!» А «Британика» не играли.

– Во всяком случае, он никогда не был Александром Великим, – сказала Императрица очень спокойно.

Она ненавидит, когда говорят о Наполеоне; относительно него у нее остались самые ужасные воспоминания[107].

Государь ответил:

– Он не Карл Великий, не Александр Великий, не Карл Пятый. Этот последний был рыцарь. У Наполеона в победах не было ни рыцарства, ни великодушия. У него были дурные манеры; он был высокомерен и фамильярен, а его генералы во всем подражали ему. Очень немногие из них были благовоспитанны. Даву, Бернадотт, Мармон и еще некоторые были воспитанны; у Нея было много естественного благородства, такими родятся, а не делаются. А все-таки изо всего двора Наполеона для меня самый несимпатичный Талейран, несмотря на всю свою благовоспитанность. Я убежден, что он очень рано предал Наполеона; он мечтал об этом даже до Аустерлица.