Безумные русские ученые. Беспощадная наука со смыслом [litres]

Пирогов начал с очень скромной задачи: он взялся изучить направление фасциальных оболочек. Познав частное, ход каждой фасции, он идет к общему и выводит определенные анатомические закономерности положения фасций относительно близлежащих сосудов, мышц, нервов.

Вот тут-то и берет свое начало новая наука, созданная Пироговым, – это хирургическая анатомия.

В этот же период в 1837 и в 1839 годах Пирогов издал два тома специальных «Клинических анналов». «Анналы наделали много шума. Молодой хирург впервые в истории медицины нарушил старую цеховую традицию медиков – не выносить сор из избы. Никто и никогда до сих пор не обсуждал открыто допущенные хирургические ошибки. Но здесь-то и дает о себе знать сложный феномен личности Пирогова, русского ученого, воспитанного в православной среде, но отлично усвоившего правила протестантской этики. В этом смысле в своем самопознании хирург идет дальше своих западных коллег: он готов к публичной исповеди, что характерно в большей мере для русского национального менталитета. В качестве эпиграфа Пирогов не случайно берет слова из «Исповеди» Жан-Жака Руссо: «Пусть труба последнего суда протрубит, когда захочет; я предстану, с этой книгой в руке, перед высшим судьей. Я скажу во всеуслышанье: вот что я сделал, что думал, чем был».

Не будем в данном случае касаться сложной личности самого Руссо, обратимся к тому, что побудило Пирогова вспомнить о страшном суде. Нет ли здесь проявления все того же внутреннего противоречия между православной и протестантской этиками, влияния которых так причудливо переплелись в личности знаменитого хирурга. Вот он один из ярких примеров скрытых мучений русской души, вынужденной идти по пути, проложенному западной наукой, по пути нигилизма. В дальнейшем мы увидим, во что это противоречие выльется, в чем проявится, в каких изгибах человеческой судьбы даст знать о себе. Перед нами лишь первый симптом того, что в русской классической литературе было принято называть «бунтом одичалой совести». Пирогов словно хочет суда над собой. Он выставляет себя напоказ. Судите, люди! Я резал ваших родных и близких и вас самих. Я делал это ради науки. Я брал на себя роль Бога. Но я не безгрешен. Я ошибался, а ваша жизнь в этот момент находилась в моих руках. Здесь чувствуется отчаянный поиск нравственной опоры, ибо в противном случае в душе может безраздельно воцариться разъедающий все и вся нигилизм. Но этот вопль не был услышан. Пошли лишь нападки со стороны коллег, которые видели в Пирогове только более удачливого соперника. И тогда хирург будто с цепи сорвался. После «Анналов» он словно не знает удержу и режет направо и налево все живое и мертвое.

Каждые каникулы молодой профессор вместе со своими ассистентами предпринимал так называемые хирургические экскурсии в Ригу, Ревель, а также в другие города Балтийского края. Один из его приятелей называл эти «экскурсии» по множеству проливавшейся в них крови «Чингисхановыми нашествиями». По инициативе местных врачей в маленьких городках пасторы соседних деревень (что весьма примечательно в контексте наших рассуждений) объявляли в церквах всенародно о прибытии дерптского хирурга. К нему стекались все слепые, хромые, страдающие наростами – одним словом, разнообразнейшие хирургические случаи. Кому в этот момент бросал вызов хирург Пирогов?.. Кто еще имел славу великого целителя? Здесь чувствуется чисто русское стремление дойти в своем деле до конца. Здесь вновь видно противостояние самой Смерти! Пирогов словно хочет забыть, что он сам смертен, что его одиннадцать братьев и сестер в могиле вместе с горячо любимым отцом, что в Москве его ждет не дождется дряхлая старушка-мать, что сама Россия – это какой-то огромный палисадник, в котором безносая Дама с косой любит срезать даже очень молодые побеги.