Безумные русские ученые. Беспощадная наука со смыслом [litres]

Поневоле на ум приходит сравнение действий геттингенского профессора с классиками немецкой музыки. Как сказал великий Пушкин о Сальери: «Музыку я разъял, как труп». Немецкий эмпирический рационализм, замешанный на протестантской этике, буквально просочился в душу будущего русского профессора. Подобно Баху, Моцарту и Бетховену Лангенбек учил Пирогова слышать цельную и завершенную мелодию операции. Не случайно уже в Петербурге в самый расцвет славы Пирогова-хирурга газеты и журналы будут сравнивать его операции и лекции с демонстрациями резцов, искусных швов, удачно прооперированных гнойных воспалений и результатов вскрытий с концертами прославленной итальянской певицы Анджелики Каталани, а движения его рук напомнят кому-то руки самого Никколо Паганини.

После двух лет пребывания за границей в мае 1835 года Пирогов выехал из Берлина. Впереди его ждала блестящая будущность. А, главное, желанная кафедра хирургии в Московском университете. Теперь-то он точно сможет отплатить старушке-матери и двум сестрам за все их жертвы. Но по дороге будущий профессор неожиданно расхворался и, совершенно больной, без копейки денег приехал в Ригу. Ехать дальше представлялось немыслимым. Пирогова со всеми возможными удобствами поместили в большом загородном военном госпитале, где он пролежал около двух месяцев. Во время этой вынужденной остановки столь желанную кафедру в Московском университете отдали профессору Федору Ивановичу Иноземцеву, который вместе с Пироговым проходил обучение за границей.

Надежды вернуться домой и стать опорой своим любимым женщинам рухнули в одночасье. В отчаянии Пирогов решил остаться в Дерпте. По своему обыкновению он стал усердно посещать клиники. Как раз к этому времени в больнице скопилось несколько весьма для него трудных и интересных случаев. Среди них был и мальчик с каменной болезнью. Пирогову предложили показать свое мастерство. До Дерпта дошли слухи, что русский хирург на трупах делает эту операцию всего за несколько минут. Всем хотелось убедиться в верности этого мнения. «Вследствие этого, – пишет Пирогов, – набралось много зрителей смотреть, как и как скоро я сделаю литотомию у живого. А я, подражая знаменитому Грефе, поручил ассистенту держать наготове каждый инструмент между пальцами по порядку. Зрители также приготовились, и многие вынули часы. Раз, два, три – не прошло и двух минут, как камень был извлечен. Все, на исключая Мойера, смотревшего также на мой подвиг, были изумлены. – В две минуты, даже менее двух минут, это удивительно, – слышалось со всех сторон».

За этой операцией последовал целый ряд других очень трудных и блестяще проведенных молодым хирургом. В результате Мойер предложил Пирогову занять кафедру хирургии в Дерптском университете.

«Матушку и сестер, – пишет Пирогов, – я не решался перевезти из Москвы в Дерпт. Такой переход, мне казалось, был бы для них впоследствии неприятен. И язык, и нравы, и вся обстановка были слишком отличны, а мать и сестры слишком стары, а главное – слишком москвички, чтобы привыкнуть и освоиться».