Сталин. Биография в документах (1878 – март 1917). Часть II: лето 1907 – март 1917 года

Живя в Курейке, Свердлов непрестанно жаловался на отсутствие интеллектуальной среды, говорил, что погрузился в умственную спячку, не может заниматься. В середине июня он побывал в Монастырском (туда дозволялось время от времени ездить на почту и для закупки припасов) и провел несколько дней в обществе Филиппа (Шаи) Голощекина (по кличке Жорж, в письмах Свердлов обозначал его «Ж.»), знакомого по прежней нарымской ссылке. Голощекину, его душевному настроению и неустроенности он посвятил значительную часть длинного письма к жене[759]. Затем принялся добиваться разрешения на перевод поближе к Монастырскому и получил его без затруднений. Осенью в ожидании решения красноярского губернатора ему позволили временно пожить в Селиванихе. Они с Голощекиным поселились вместе. С этого времени тон писем Свердлова стал заметно бодрее, он прекратил жаловаться на нервы, пускался в пространные рассуждения о прочитанных статьях, радовался, что нет той оторванности от мира, как в Курейке, уверял, что «Ж.» играет для него роль «будирующего элемента», помогает проснуться от умственной спячки[760] (см. док. 42). 12 января 1915 г., сообщая жене, что второй день живет на отдельной квартире, Свердлов заверил ее, что никакой ссоры с «Ж.» не произошло, «мы по-прежнему нераздельны», просто так удобнее, у каждого свой режим дня и свои привычки[761].

Сама по себе бурная дружба с Голощекиным должна настораживать. Будущий кровавый уральский комиссар и убийца царской семьи, Голощекин никогда не слыл интеллектуалом. Весьма смачное признание, касающееся нравов этого человека, причем не чуждых и другим партийным товарищам, сделал в следственных показаниях еще один сильно запятнанный кровью деятель – бывший нарком внутренних дел Николай Ежов. Как никто знавший методы ведения допросов в собственном ведомстве, он был перепуган и обильно признавался в разнообразных грехах и прегрешениях. 24 апреля 1939 г. в заявлении в Следственную часть НКВД СССР Ежов поведал о некоторых своих порочных привычках, один из эпизодов касался Голощекина и относился к 1925 г., когда оба они оказались на ответственной партийной работе в Кзыл-Орде, недавно сделанной столицей Казахстана. «Вскоре туда приехал секретарем крайкома Голощекин Ф. И. (сейчас работает Главарбитром). Приехал он холостяком, без жены, я тоже жил на холостяцком положении. До своего отъезда в Москву (около 2-х месяцев) я фактически переселился к нему на квартиру и там часто ночевал. С ним у меня также вскоре установилась педерастическая связь, которая периодически продолжалась до моего отъезда. Связь с ним была, как и предыдущие, взаимноактивная» (по пояснению Ежова, «то есть „женщиной" была то одна, то другая сторона») [762]. Впору задать вопрос, заслуживают ли доверия показания Ежова. Однако сомнительно, что, даже собирая материал для обвинения Голощекина (он был арестован в 1939 г. и расстрелян в 1941 г.), следователи хотели получить именно это. Гораздо больший скепсис должны были бы вызвать сообщения о каких-нибудь истинных или мнимых политических провинностях Голощекина, его причастности к антипартийному заговору, троцкистскому блоку, на худой конец шпионажу.