Жанна – Божья Дева [litres]

«Передача в руки светской власти» состоялась утром 30 мая, опять на следующий же день, на Старом рынке города Руана, и сразу же после этой церемонии, тут же на Старом рынке её сожгли на заранее приготовленном костре.

Официальных протоколов здесь больше нет. И поэтому так ужасно трудно понять, как она на самом деле прошла последний этап своего крестного пути. Свидетели из обыкновенных «простых» людей могли рассказать главным образом только то, что она горела, повторяя «Иисус». Всё остальное, сказанное и сделанное ею в предсмертные часы, доходит до нас через призму показаний, данных бывшими асессорами руанского трибунала. А эти люди, пославшие её на смерть, дали две серии показаний, резко различные, противоречивые.

С одной стороны, это так называемая «Посмертная информация». Через десять дней после костра, когда стало ясно, что казнь произвела потрясающее впечатление, совсем не то, какое требовалось, Кошон собрал показания семи своих сотрудников: Вендереса, Ладвеню, Пьера Мориса, Тумуйе, Ле-Камю, Тома Курсельского и Луазелера, – которые в основном все сводятся к следующему:

Утром в тюрьме, сообщив ей о предстоящей смерти через огонь, судьи сказали ей: «Вы нам всегда говорили, что ваши Голоса обещали вам освободить вас из тюрьмы, – признайтесь теперь, что они вас обманули»', и она ответила: «Да, я вижу, что они меня обманули, и поэтому больше в них верить не буду». Луазелер в своём показании договорился при этом до того, что он тогда же «призвал её признать публично, что она была обманута сама и обманула народ, поверив в свои откровения и убеждая народ в них верить, и за всё это просить прощения; она ответила, что охотно это сделает… и попросила своего духовника (т. е. Ладвеню) напомнить ей об этом перед казнью на площади». Это, конечно, и было то, что требовалось судьям. Но тогда оставалось непонятным, что же произошло на площади, где ей действительно дали говорить «чуть не полчаса». Об этом в «Посмертной информации» нет вообще никаких упоминаний, за единственным исключением – в показаниях Луазелера; и даже у Луазелера, продажнейшего из продажных, несомненного лгуна и шпиона, язык не повернулся сказать, что она действительно последовала его уговорам и на площади отреклась всенародно от своих откровений: в конце концов и он сбился тут на нечто совершенно иное. Из этой предсмертной речи, которую слышали тысячи людей, явно нельзя было извлечь ничего пригодного для дела. Кошон и ухватился исключительно за неофициальный допрос, происходивший утром перед казнью в тюрьме, – без народа, конечно, но на этот раз и без нотариусов. Когда же он в дальнейшем потребовал от нотариусов заверить эту «Посмертную информацию», те отказались скрепить своей подписью бумагу, составленную о каком-то «частном разговоре», без их участия, неизвестно как. «Посмертная информация» осталась незаверенной. На этом основании судьи Реабилитации признали её юридически недействительной и больше ею не занимались.