Царь горы [СЛЭШ 18+!]

Ему всё ещё не верилось, что эта высокомерная и надменная женщина, отчаявшись достать таинственные бумаги, решилась залезть к Северусу в постель. Наверняка мадам Малфой предпочла бы голодать, чем заняться разновидностью проституции, но это же было ради Драко — ради высокой цели. Гарри усмехнулся. И вновь Дамблдор оказался прав: под воздействием нужных рычагов даже самый благородный человек превращался в животное. Он тут же нахмурился, почему-то представляя Северуса. Он не отрицал бы их животное начало. Он снова бы заговорил о выборе, о том, что, благодаря этому выбору, человек сильнее животного. И вдруг прошлое сложилось для Гарри в одну картину, как паззл. Он ясно увидел все свои разговоры с Северусом, увидел Тома Риддла, рассказывающего ему о Бетховене, увидел Дамблдора, повествующего о гибели материи. Мысли из хаотичной мешанины выстроились в шеренгу. Неужели люди первым делом замечали в других те качества, которыми обладали сами? Эта простая идея так ошеломила Гарри, что он на мгновение остановился, не замечая, как вокруг толкались люди, просачиваясь в узкий проход. Он удерживал эту ярко вспыхнувшую мысль в голове, любуясь ею с детским восторгом и не подозревая, что только что открыл для себя монументальный закон этики. Пожалуй, знание такого закона должно круто облегчить жизнь. Значит, если кто-то постоянно обвинял или просто подозревал всех во вранье, на самом деле попросту постоянно врал сам. Вот и Гарри вечно ожидал от Северуса обмана. Если человек жил по меркам животного, он ждал того же и от других, не понимая, какая такая духовная жизнь могла их заботить.

Риддл тоже знал этот закон. Нет, это было настоящее руководство по эксплуатации, инструкция к человечеству — что бы и о чём ни говорили люди, на самом деле они всё время вели один бесконечный рассказ о самих себе. Гарри глупо разглядывал толпящихся и видел в них не людей, а потоки слов. Он вовсе не опечалился при мысли, что люди представляли собой квинтэссенцию безграничного вселенского эгоизма, и с жадным любопытством изучал их весёлые, серьёзные, усталые и нетерпеливые лица. Улыбаясь, Гарри задумался о сделанном им открытии: возможно, по этому закону он приписал всем вселенский эгоизм, потому что сам величайший эгоист?

Последнее открытие заставило Гарри с ещё большим вниманием смотреть по сторонам. Толпа монотонно гудела, и Гарри хотелось прислушаться к ней — было что-то, что влекло его к самым разным людям. Богатые и бедные, талантливые и бездарные, амбициозные и безыскусные, сильные, слабые, здоровые, больные, старики и дети — они все интересовали его, как будто листья одного гигантского дерева, издали такие одинаковые, но приглядеться внимательнее — всегда разные. Сердце его застучало сильнее. Гарри вошёл на балкон и занял своё угловое место в конце ряда, откуда открывался вид на гигантский партер, полностью забитый людьми. Балкон тоже галдел, скрипел ножками кресел, шуршал одеждой — вблизи Гарри различал лица и одежду мужчин и женщин, но чуть дальше уже ничего было не различить, и люди сливались в живое месиво. Казалось, это волнуется вода, колышутся листья дерева на ветру, а может, плывёт звёздная туманность. Только очень фанатичный учёный их разберёт и разделит на отдельные листья, звёзды или молекулы. Гарри, склонившись к парапету, заворожённо смотрел вниз, не заметив, что зал затих, и жалел, что для душ не изобрели настоящего микроскопа. Уж он-то первый стоял бы в очереди, чтобы изучить, и понять, и ответить на неизвестный и незаданный вопрос.