Мир, где тебя нет

Треем овладело как никогда острое желание сотворить какую-нибудь бесполезную глупость... Скажем, заломить руки и бегать кругами, причитая что-то вроде "Великие боги, что же нам теперь делать?"

Разумеется, сцена эта умерла уже в его воображении, толком не родившись. Поэтому он спросил только:

— Откуда тебе это известно?

Демиан улыбнулся своей прежней, отстранённой улыбкой.

— Из первых уст...

Демиан, у которого, видит Многоликая, было куда как больше оснований для отчаяния, само собой, руки не заламывал. Руки его, почти до локтя открытые закатанными рукавами льняной рубашки, крашеной в чёрное, не украшенные ничем, кроме пятен чернил, были покойно скрещены на груди.

Графин уже не единожды показывал дно и вновь наполнялся; прежде Трей уже лежал бы на столе, а то и под столом, но не теперь — правда Демиана отрезвляла.

Позлащённые отсветы из камина мягко очерчивали повёрнутую в полупрофиль гордую голову. Спокойствие, не показное; дышащее в каждой черте спокойствие воина перед главнейшей битвой.

Решимость Демиана, не надрывная, не трагическая, его ровная решимость почти мистическим образом передалась Трею прежде, чем ужас положения отравил его волю. Но Трей и раньше знал за Демианом этот дар укреплять сердца и не он один испытал его, и потому не слишком удивился.

— Мы давали присягу. — Он всего лишь облёк в звуки то, что, почти уже вещное, реяло в воздухе.

И Демиан не стал затворяться в молчании.

— Лишь Магистр вправе наново перебелить закон.

— Так не может больше продолжаться, — настал черёд Трея выковывать слова из неоформленной руды идей, надежд и сомнений. И некое редкостное чувство несло его, восхитительно-непредсказуемо-опасно, словно на гребне волны. — Нам нужен новый Магистр.

— И я стану им, — просто сказал Демиан.

И от одних этих слов мчащий в Бездну Предел замедлил своё падение. Будто полдела свершено теперь, от того лишь, что намерение прозвучало. Трей слишком хорошо знал Демиана, знал, что это — больше чем намерение. Это — клятва. А значит — так будет.

И не в том суть, будто таким уж откровением явилось для Трея дружеское признание. В никуда они уходили из Теллариона, в никуда, но — за кем-то. За Демианом. Разве не затем, чтоб, свершив, что д`олжно, возвратиться в оставленную столицу, смахнуть пыль тысячелетий, влить новую кровь и привести к новому могуществу — с молодым вожаком?

Но пока никто не говорил об этом прямо. Тому было множество причин, и, едва задавшись этим заговором молчания, Трей мог сходу назвать сразу несколько.

И главнейшая заключалась в том, что им, ведьмакам, наученным быть проводниками чужой воли, помимо всего прочего Демиан дал свободу, б`ольшую, чем они пока способны были осознать. Разговоры о власти — как далеко от этого большинство из них, и сам Трей принадлежал их числу, и лишь родство с Ноланом, родство, которое он до недавнего времени отказывался признавать, понемногу влияло... не могло не влиять на его взгляды.