Грандиозная история музыки XX века

Подвергнувший мировоззрение Скрябина подробному разбору молодой Лосев, думается, впрочем, допускает одну психологическую ошибку (понятную в силу очевидной неприязни, которую он, как христианин, испытывает к Скрябину-«сатанисту»): а именно трактует философские построения Скрябина не как поэтические воззрения, а как прямое руководство к действию. Меж тем Скрябин философию знал плохо. Его философским образованием занимались князь Сергей Николаевич Трубецкой, профессор Московского университета, и брат его гражданской жены, Борис Шлецер, оба люди с фундаментальными в этом вопросе познаниями[2050]. Трубецкой приглашал его на собрания «Философского общества», которые Скрябин одно время посещал[2051]. Шлецер, по словам Лосева, «довольно удачно иной раз напичкивал его современной западной философией» и познакомил его с воззрениями Фихте, однако дальше дело не особо пошло[2052]. Из Фихте, в частности, Скрябин вынес следующие представления: «Материал, из которого построен мир, есть творческая мысль, творческое воображение», «Все – мое творчество» и «…мир есть активность моего сознания»[2053]. Из мысли Шопенгауэра о том, что музыка никогда не причиняет действительных страданий, он сделал вывод, что «минор должен исчезнуть из музыки»[2054]. Танеев говорил о нем: «Он как-то там соединяет философию с музыкой. Я только не понимаю, как он соединяет философию: ведь он же ее не знает»[2055]. Сабанеев утверждает, что «Скрябин не умел и не любил читать книжки – он был слишком наполнен сам мыслями, чтобы еще поглощать чужие»[2056]. Морозова пишет о его философских штудиях: «Александр Николаевич особенно много никогда не читал, он брал книгу, схватывал ее суть, принимал или отвергал ее»[2057]. Всерьез же руководится тем, о чем ты имеешь смутное представление, довольно трудно. Более того, много рассуждая о мистическом опыте и о связанных с ним интуитивных и логических прозрениях, он не предпринимал почти никаких попыток этот мистический опыт в себе проверить практикой (уж какая она в этом случае ни есть), не занимался тем, что подобало бы всякому уважающему себя мистику, то есть не созерцал, не медитировал, не исследовал свое сознание – нет, он просто сочинял свою космогонию и эсхатологию, сочинял прямо из головы и в том виде, в котором она была бы наиболее удобна ему самому. Его записные книжки полны суждений, которые нервные люди могут принять за философские: на деле это по большей части афористические или профетические рассуждения, напоминающие по форме высказывания модного тогда Ницше, из которых сложно что-либо извлечь кроме представления Скрябина о себе как о носителе безусловной воли и безусловной гениальности, а также кое-какой космогонии, заметно пропитанной синкретизмом Блаватской[2058]. Иванов называл философскую систему Скрябина «мистическим реализмом», а это скорее поэзия, чем философия[2059]; в свою очередь, Стравинский именовал философские суждения Скрябина «метафизическими бреднями»[2060]. Скрябин свято верил в свои умозаключения, но не особо пытался приложить их к чему-либо за пределами творчества, а в этом случае философия сводится к манифесту, к идефиксу или к вере, к которым применять аналитические критерии по меньшей мере странно.