Лев Толстой — провидец, педагог, проповедник

Толстой считал, что понятие жизни человека, согласно таким воззрениям, переносится в сферу, где нет ни блага, ни зла, то есть «утверждается подобное тому, что есть такой круг или шар, в котором центр вне его периферии»[73]. В такой науке язык не является средством выражения существенного, а «несуществующими словами называет несуществующие понятия»[74]. «Научный» язык такой науки подобен тому, как если бы в аптеке ярлыки на банках наклеивали «не по содержанию, а как удобно аптекарю»[75]. Толстой говорил, что установка ученых на исследование психики путем «внешнего опыта» равносильна убеждению, что «если очень долго и усердно смотреть на предмет, с одной стороны, то мы увидим предмет со всех сторон и даже из середины»[76]. Толстой считал, что человека невозможно изучать со всех сторон, ибо он, как и всякий предмет, имеет «столько же сторон, сколько радиусов в шаре, т. е. без числа, и… нельзя изучать со всех сторон, а надо знать, с какой стороны важнее, нужнее… […] И волей-неволей устанавливается последовательность. Вот в ней-то и все дело»[77].

Толстой писал, что при изучении сущности человека в науке утверждался подход, при котором объяснение сознания, воли, чувств сводилось к органическому и неорганическому, и это стало содержанием школьных учебников. Затрачено много сил, времени, средств на то, чтобы доказать происхождение органического из неорганического, психической деятельности из процессов организма. Вопрос же о том, «какие мне надо возбуждать в себе и других мысли и чувства, остается не только нерешенным, но даже незатронутым»[78].

Толстой высказывал мысль о том, что редуцирование человеческого измерения на плоскости биологии или психологии приводит к закрытой системе либо биологических рефлексов и соматических явлений, либо психологических реакций и явлений.

Научные данные, полученные в пределах низших измерений, сохраняют значимость только в пределах этих измерений. Толстой неоднократно указывал, что термины «биологический», «животный уровень» и «высший-смысловой», «духовный уровень» не предполагают простого соподчинения этих уровней. Оба уровня — это данности жизни человека. От того, как понимать соотношение этих данностей, зависит, будет ли жизнь человека осмысленной или лишенной духовного смысла. Толстой не отрицал того, что более высокое измерение содержит в себе низшее в «снятом виде» (выражение Гегеля).

Оценивая методологию позитивистски ориентированных исследований о сущности человека, Толстой писал, что «люди, изучая тени вместо предметов, забыли совсем про тот предмет, тень которого они изучали, и, все дольше и дольше углубляясь в тень, пришли к полному мраку и радуются тому, что тень сплошная»[79]. Он высмеивал оптимизм таких ученых, которые считали, что стоит «еще немного усилить микроскопы, и мы поймем переход из неорганического в органическое и органического в психическое, и вся тайна жизни откроется нам»[80]. Порочность редукционистского подхода проявлялась еще и в том, что такая прямолинейная логика уводила исследователей в бесконечность, все больше удаляя их от понимания сущности человека. «Тайна жизни и объяснение всего представляется в запятых, живчиках, не видных уже, а скорее предполагаемых, нынче открываемых, а завтра забываемых»[81].