Звездный час. Повесть о Серго Орджоникидзе

Далее. Эргард Викторович Брицке. Член-корреспондент. Химик и металлург. По его, а также Самойлова и Прянишникова почину еще в восемнадцатом учрежден Институт прикладной минералогии, преобразованный затем во Всесоюзный институт минерального сырья, о коем только что говорено. Ведет физико-химические и технологические исследования в области переработки металлургического сырья, фосфатов, природных солей, иного минерального сырья. Ратует за комплексную химизацию народного хозяйства, за то, чтоб урожай в существенной море своей рождался индустрией…

Наконец, вот, пожалуйста, академик Архангельский Андрей Дмитриевич. Прирожденный геолог. Лауреат премии имени Ленина. Что его интересует? Трудненько перечислить. И еще труднее назвать, что не интересует…

Всех президент называл с добрым расположением, с интересом влюбленного, всеми гордился как бы от имени рода людского, но больше других любил Архангельского: хоть и не ученик, но последователь, продолжатель. Сразу было заметно, что любимец, по тому, как поддерживал под локоть, улыбался во все очки, по тому, как молодцевато вскидывал голову, встряхивая белой копешкой полос, и по тому, что закончил тираду об Архангельском, очевидно, ревнуя к славе Губкина:

— Вместе с Иваном Михайловичем руководил изучением Курской магнитной аномалии. Вместе поднимали и ставили Горную академию. Так что, не говоря о почтенном ее ректоре, — кивок в сторону Губкина, — не худших отрядили мы в первый советский, как это «ругают» нынче, вуз. Я бы сказал: в альма-матер молодых ученых-большевиков. И вот вам, пожалуйста, результат в лицах. — Указал взглядом на трех молодых людей, теснившихся у дверей. — Подойдите, голубчики. Впрочем, Иван Михайлович их лучше представит.

— С радостью. — Губкин одернул коротковатый пиджак, оправил галстук, явно мешавший ему. — Вот это Иван… — запнулся, но выговорил, густо, по-владимирски окая: — Тевадросович Тевосян.

— Вано! — обрадовался Орджоникидзе. — Я тебя не узнал! Богачом будешь.

— Уж он будет! — Губкин скептически усмехнулся. — Бакинские товарищи оборудовали его для учебы в Москве лисьей шубой — он ее отдал больному соседу по общежитию. Между прочим, там, с ними, был и Саша Булыга, ныне Фадеев. «Разгром» написал, роман. Так Тевосян и пробегал все зимы вот в этой самой кожаной кацавейке. Он в ней, кажется, родился…

С доброй улыбкой Серго разглядывал Тевосяна. Щупловат, но крепко сшит. Иссиня-вороные, гладко зачесанные назад густейшие волосы. Острый и вдумчивый взгляд, пристально ожидающий, даже настороженный свет в глазах: «Ну-ка, мир, чем удивишь?» Серго знал его по работе в Баку. В партии Тевосян с шестнадцати лет. И к двадцати восьми успел не так мало. Воевал за Советскую власть в Азербайджане: секретарем подпольного комитета, потом районного, уже не подпольного. Вместе с ним, тогда девятнадцатилетние, были избраны на Десятый съезд партии. Прямо со съезда в числе других делегатов Вано отправился штурмовать мятежный Кронштадт. Потом продолжал партийную работу, окончил Горную академию, пошел рядовым мастером на «Электросталь», вытаскивал завод из прорыва. Думается, не только аскетическая скромность, неумение и нежелание обременять собой других привлекают в нем, но прежде всего неистовое трудолюбие, отличающее натуры высокоодаренные. Когда о молодом работнике говорили «человек долга и чести», Серго вспоминал Тевосяна. Каждое мгновение Вано стремится приносить пользу, словно знает, что не так-то много будет их ему отпущено, мгновений.