40 часов в Аду (СИ)

— Уйти! — нервно голосит тот своим странным наречием. Но я уже близко: устало бью по лицу, но ему хватает, чтобы упасть; и отталкиваю ногой подальше старинный огнемёт. Кому в наше время доверяют работать с этим запрещённым агрегатом? Кто он такой? Неужели обычный несведущий земледелец?

— Что будем делать с ним? — споро задаю вопрос первым и оглядываюсь на радостно-удивлённые лица своей группы, не давая им очухаться. Они проворно выскакивают из здания и осматриваются.

— Иди скройся на хрен с глаз наших и не выходи из дома, иначе я тебя прикончу! — ругает Сэм недотёпу, указывает пальцем и резко дёргает в сторону, дублируя приказ убраться. — Мы тут в спасатели заделались, а нас поджигать собрались?!

Затем он подбирает взрывоопасный огнемёт — с потёртой краской опустошённый баллон и змейку шлангов — и кидает в зал объятой пламенем больницы. Достаточно легко одетый для разбушевавшейся погоды мужчина реагирует слёту и убегает со стонами к жилым домикам у пляжа. Спасатели… эх, грёбанные Вестники Апокалипсиса мы, и никак иначе. Чёртовы Лжеправедность, Мор, Голод и Брань. Скорее всего, они связаны с нами, раздумываю я, глядя на шипящую и искрящуюся стихию, пожирающую лечебное учреждение. Вряд ли здешняя пожарная бригада озабочена своими прямыми обязанностями, ибо защитить себя от безумцев в нынешней ситуации кажется более сознательным решением. А на наши плечи легла ответственная миссия, не терпящая промедлений. Прости, строение, всем сейчас не до тебя.

— Ты молодьец, — приветливо улыбается мне Мэй своими ровными красивыми губами, а я с некоторым сомнением признаю, что готов поцеловать их. Любые женские губы, чтобы вновь ощутить толику счастья.

Ориентир под успокоившимся дождём находится быстро — и табличка предлагает свернуть через рынок, чтобы беспрепятственно попасть в участок. Государственные строения первой важности располагаются не так далеко друг от друга в городе, но изнурённость громко орёт в оба уха, а здравый рассудок пытается ей шёпотом отвечать:

«Остановись и отдохни, за каким хером ты вообще плетёшься куда-то? За Йеремой.

Кто она тебе? Она важна для Парны и… вроде какдля нас. Наша подруга.

Парне важна? А какой у тебя интерес к ней? Я люблю её, наверное. Но пока она меня избегает.

То-то же! Бросай всю эту ересь и ложись спать. Но…»

Мысленная перебранка стопорится, когда вижу препятствие на нашем «беспрепятственном пути»: женщину посреди рыночной площадки, такую высокую и толстую, что даже два слепленных Громилы воедино будут уступать ей в силе и мощи. Мне любопытно, гамбургские булки[3]или — сладкие с корицей придали ей характерную внешность? Мисс — сильно сомневаюсь, что миссис, а если так, то мне жаль её ублюдка-избранника — со вместимостью минимум четыре длинных центнера[4] на наших глазах разбрасывает нападающую на неё с палками тройку людей так легко, будто разбирает вещи в комоде. Вмешиваться уже поздно: смельчаки проигрывают с разгромным счётом, и к тому моменту, как мы достигаем небезопасного расстояния до большущей угрозы, их раскидывают по земле либо при смерти, либо бездыханными.

Сэмюэль, безоружный, опускает готовые к борьбе кулаки, прикидывая и свой проигрыш. Пули Парны летят мимо: широченная дама ещё и умеет ловко передвигаться и уклоняться. Теперь же, завидев новых соперников, устремляется к нам. Мэй чрезвычайно быстро бежит к настигающей цели с настроенным на поединок лицом и крепко сжатыми в маленьких ручонках лезвиями, готовыми к уже привычным беспощадности и садизму. Может, она всегда была такой яростной? Её поступок можно назвать предсказуемым и крайне действенным, но только против обычного ходячего, потому как «Центнерам» слишком легко для таких объёмов удаётся перехватить за устремлённую вперёд ногу китаянки и швырнуть в лоток с ямсом. Вроде он, такой я видел в печатной рекламе: внешний вид напоминает смесь картофеля и кабачка, на вкус сладковатый, но в сыром виде не употребляется в пищу. Произошедшую трагедию с одной из девушек нашей группы нарочно игнорирую: эмоций не осталось, внимание постоянно переключается. Но действовать, к великому сожалению, требуется: сжимаю крепко резиновую дубинку и замахиваюсь для броска. Атаковать в открытую — как сам понимаю, да и как показала практика Мэй — слишком глупо: нарвёшься на слаговую[5] ладонь и смятые в некачественный фарш внутренности уже не исправишь хирургическим путём; останется только пойти на корм тварям. Дубинка метко угождает в лицо жирной афрогвинейки, ой, — моя проклятая ограниченность! — папуаски, ввергая в небольшой ступор. Промедления хватает для того, чтобы стрелок справа наметила голову — единственное слабое место тварей, завладевших как чужеродный организм человеческим телом, вынуждая его творить вещи мягко говоря негуманные. Щелчок. Как избито. Перезарядка у мастерицы огнестрела не займёт много времени: быстро, несколько секунд, в течение которых чёртова «Четыре центнера» нас всё равно настигнет. Сэм, запамятовав о храбрости, пятится назад.