Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925

Ночевала у Тани Епифановой в мансарде старинного домика в Остоженском переулке. Таня замучена болезнью Льва В. Огорчена, что к ней не приехала мать.

Майя Кудашева рассказала мне об Аксенове[631]. Танечка заснула под экстравагантные пряности Майи. А утром эта же Майя (немного или много — ведьма) читала мне свои русские стихи. О доме и огне, колыбельное (о сыне) и еще несколько лирических, очень личных стихотворений. Стихи поразили меня глубокой, острой, человеческой и женской болью. Стихи очень хороши по форме, по звуку, ритму. И в это утро Майя приблизилась ко мне из очень большого далёка. Грустно видеть такую одаренную женщину, — в чем и как, и с кем, она вязнет, барахтается и втягивает людей в нехорошее болото. И какие люди поддаются ей ненадолго, но все-таки. (Даже Андрей Белый.)[632]

Недолго у Добровых. О болезни Варвары Федоровны, обо всех нас, о всеобщей усталости и мрачном, тяжелом душевном состоянии. «Все мы — на каком-то самом краю не то полыньи, не то обрыва». Не надо оглядываться в заколдованном лесу жизни. Окаменеешь или растерзают чудища, если оглянуться на них.

А сердечушко — туже, да туже. И все во мне что-то холоднее и тише. Предчувствие ли это каких-то грядущих бед, усталость ли, общие ли катастрофы или личная беда, горе ли близких или отсутствие радости? Благодарю Бога и судьбу за работу с детьми. С ними — не пригорюнишься, некогда!

Таня Епифанова в Госиздате дала мне сверток бракованных детских книг с картинками (бракованных в типографии — помятых, надорванных, испачканных краской) для детей моих роскошное богатство — для вырезания. Купила несколько ножниц с тупыми концами, серые и белые листы плотной бумаги и клей. Сколько предстоит работы с вырезанием, альбомами, картинками для этих альбомов. На неделю обозначена у меня радостная, рабочая счастливая тишина в двух моих палатах с детьми, прикованными и привязанными к кроватям, с гипсом и сложной системой широких бинтов.

В субботу Танечка приедет ко мне в Долгие Пруды. Обещала набрать еще пачку картинок для детей.

Острое ощущение Москвы, города, его флюидов, суеты, грохота, движения.

У Добровых. Шура и Александр Викторович читали мне стихи — много. Филипп Александрович вдруг: «Что-то наша Олечка загрустила. Устаете на работе?» Устала. Приютилась на ковровой тахте с яркими подушками Александра Викторовича. Шура читала мне стихи Эренбурга. (Дала Майя Кудашева.) Александр Викторович пришел из Университета с лекции раньше, чем нужно было, «потому что вдруг начал беспокоиться, не случилось ли что-нибудь с Тобой» (с Шурой).

И когда я уже собралась почти совсем в дорогу (стихи, книги, вещи), пришел к нам в Шурину комнату Филипп Александрович и, вдруг вспомнив, сказал: «Олечка, а вчера звонил по телефону Ефимов, спрашивал о вас и просил известить его, если вы приедете. Он, кажется, к вам собрался поехать и боялся разминуться». Я спокойно поблагодарила Филиппа Александровича, сказала, что уже уезжаю домой, но это ничего, я все-таки рада. И вышла из комнаты.