Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925
- Автор: Громова Наталья Александровна
- Год: 2010
- Язык: русский
- Год: Эллис Лак
- ISBN: 978-5-902152-83-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925». Краткое содержание книги:
Дан развернутый комментарий, приведены редкие, впервые публикующиеся фотоматериалы.
Спокойный, радостный день с детьми. Начало учебных занятий с мальчиками. Шитье с девочками, рисование у малышей. Пение вечером.
…Вавочка, не ищите и отпустите от себя всякие мысли, о каких бы то ни было своих винах… Я Вас люблю, Вавочка, крепко. Днем на работе мне здесь очень хорошо трудно. От детей, от работы с ними — хорошая усталость.
У одной учительницы — Панны Алексеевны — оказалась Ваша книжка детских стихов для малышей, и ее группа знает наизусть все стихи из этой киевской Вашей книжки. Панна Алексеевна подарила ее мне.
Работой своей и детьми я захвачена хорошо и крепко. Благословляю Вашу помощь мне и свою судьбу на этой своей дороге — работе с детьми. Живая и нужная работа. Ижма, дети, монастырь или семья — вот что хотела бы я видеть на столбе своего распутья. В работе с детьми теперь я знаю нечто и от Ижмы, и от монастыря, и от семьи. Учиться всегда можно. А любовь ко мне и от меня по Божьей милости и воли. О внутренней духовной собранности моей не сейчас и не мне судить, а внешняя колея моя — у-ух какая крепкая. Во время только поворачивайся, чтобы не подгореть или не примерзнуть с какого-нибудь бока.
О Сергиеве? Теперь (я не знаю, как еще долго) мне нельзя жить в Сергиеве. Там есть лабиринт для меня. И не минотавр в нем пугает, а зыбучий пол лабиринта. Здесь я на земле, а надо мною — небо. Нет лжи. А там — могла бы быть. А лжи в моей жизни нет места… Без людей (моего выбора) здесь мне не трудно. Я очень занята работой. А близкие любимые люди в жизни моей есть, как были, и будут. И есть книги, как старые и новые друзья. И мне дорога каждая минута жизни, и досадно каждый вечер ложиться спать и знать, что часы за часами пройдут, а я в это время сплю и не знаю, не ощущаю, не помню их сознанием. Мне хочется крепко тронуть, поцеловать каждую минуту жизни.
Сжимается сердце печалью, тревогой, болью за Вас, за Ваш обиход. Вот в повседневности Вашей я хотела бы участвовать, беречь Вас, не давать заводиться хаосу и пыли при двух условиях: самостоятельный заработок, хотя бы самый маленький, на самое необходимое — хлеб, кров, одежда. И если бы туда не появлялся Ярило. И то, и другое — невозможно.
Зина, ты хотела бы понять чувственность? Да ты просто послушай само это слово: чувственность. Это — не ума дело. Я думаю, что это — радость, вызываемая другим человеком и направленная на него. Что же тут понимать? Когда она придет — радуйся. Хорошо ли растолковала? И какие нелепые (прости) вещи говоришь ты о своей старости (в 36 лет) и о своей внешности, и что не понимаешь, как это можно хотеть целовать «все это». Эх, ты! Люди, целуйтесь, когда это радостно, вот и все.
Слепые двое в колонии знали, что есть человек, которого я люблю. На вопрос, выйду ли я за него замуж? Я ответила:
— Нет, у него есть жена.
— Вы ее ненавидите?
— Нет, я ее очень люблю. А могла ли бы я стать ему вроде как женой?
— Да, если это было бы возможно без лжи. Но без лжи невозможно, а с ложью и подавно.
Один из них, Григорий Морозов, по правде полюбил меня, и не выдуманную (как другой слепой — Михаил Звездочкин), а живую, вот эту. Он видел меня своими слепыми глазами, как немногие зрячие. Он был ужасен, безобразен и знал это. Он не усомнился во мне, поверил. И никаких претензий ко мне не имел. О нем у меня почти ничего не записано, только упомянуто в записках 1922 года. А Михаил был труден, и с ним пришлось быть очень настороже.
Адрес Вавочки все тот же — Сергиев Посад, Красюковка, дом Быковых. Там живет теперь и Варвара Федоровна.
Напиши о Веронике, пиши больше о себе.
Вчера у Добровых мне передали учтивую записку Владимира Яковлевича Ярового, в которой он пишет, что хочет видеть меня, и просит оставить у Добровых мой адрес. Видеть его не хочу. Я не уклонилась бы только от случайной встречи на улице на 2–3 минуты. Я его не любила и считаю себя виноватой, что не устранила сразу его внимание к себе. Ему было больно от встречи со мной. От всего, что было от него, я узнала, что на свете есть (и во мне) женская власть и есть на свете страсть, которая может отнестись и ко мне. И что есть воля к гибели. Она-то чуть и не зацепила меня в Воронеже. Это человек, который почти что — воплощенная мера всего, что органически, душевно и во всех других, каких есть смыслах, — чуждо и неприемлемо для меня. В нем была и сила — рогожинское безудержное одержание тем, что ему покажется желанным. Я не хочу ему никакого зла.