Жанна – Божья Дева [litres]

Со своей стороны Маншон, опрошенный об этом вторично, подтвердил: «Я слышал, как епископ, когда Изамбар убедил её подчиниться Собору, сказал ему: „Замолчите, чёрт возьми“».

И конечно, Собор – каков бы он ни был в обстановке морального разложения клира – предоставлял единственную возможность выйти из этой с таким искусством построенной дилеммы: перестать повиноваться Церкви Небесной или стать непокорной Церкви земной. Вопрос о том, чтобы перестать повиноваться Церкви Небесной, для Жанны, конечно, не ставился: если она заявила, что готова подчиниться Собору, то, значит, была уверена в том, что этого Собор от неё не потребует. Со своим обычным здравым смыслом она, конечно, сознавала, что только Собор мог дать некоторую гарантию политической непредвзятости; но этого было мало: чтобы подчиниться Собору, она тут, как и всегда, должна была иметь интуицию высших реальностей – должна была быть уверена в том, что земная Церковь соборно не погрешит против велений Церкви Небесной и, напротив, силою Духа Святого сама подчинится той Церкви и будет «служить её выражением».

Перечтём: другие люди подсудны «папе Римскому, епископам и иным представителям духовенства»; но она «относительно своих дел» «подчинится только Церкви Небесной» – и Собору, поскольку Церковь земная в Соборе явится выражением Церкви Небесной; иначе она в своих делах не подсудна никому, потому что знает, что делает. Точка зрения настолько опасная, что протестантский богослов Теодор де Без, препровождая в Кембридж открытый им древний манускрипт Евангелия, снабдил его пометкой: «Лучше спрятать, чем публиковать». В главе VI Евангелия от Луки там стоит стих, выпавший из более поздних списков Нового Завета: «В тот день Иисус увидел человека, работавшего в субботу, и сказал ему: человек, благословен ты, если знаешь, что делаешь; а если не знаешь, проклят ты, нарушитель закона».

Чтоб можно было жить беспечно, учёные клирики с этим-то и боролись в XV веке во Франции, как на 1400 лет раньше в Иудее.

К каждой из последующих статей обвинительного акта приведены в подтверждение выдержки из её заявлений на предыдущих допросах. Все эти заявления мы уже знаем, и я их здесь не повторяю, но из этого сопоставления с первых же статей особенно бросается в глаза одно обстоятельство, в корне разрушающее всякую попытку доказать, что эти учёные клирики действовали «по совести», следуя лишь «представлениям своей эпохи»: изображая её колдуньей и чуть не публичной девкой, illustrissimus vir Эстиве (Benedicite)1 лжёт и не может не знать, что он лжёт. О том, что она варила магические зелья, о том, что она в пляске кружилась вокруг «Дерева фей» по ночам и в часы, когда люди собирались в церкви на богослужении,

1 Выдающийся муж Эстиве (Благословите) (лат.).

о том, что её видения были связаны с Деревом фей», о том, что она носила на груди мандрагору, о том, что она долгое время жила в притоне в Нефшато, о том, что её из-за этого бросил жених, в её заявлениях нет, разумеется, ни звука. Если об этом были лжесвидетельства, то где они? Почему показания, полученные в Домреми, были предъявлены только на одном из предварительных заседаний и затем изъяты из употребления окончательно? И наконец, рассказывая всю эту мерзость о притоне и о женихе, Эстиве знает достоверно, как и весь трибунал, что она девственна.