Когда Черт в твоем Омуте — Дешевка (СИ)

У Аллега каштановые волосы с белеющей сединой. У Аллега теплые глаза и мягкие руки. У Аллега широкая улыбка и горькая судьба. Аллег трус. От Аллега пахнет стариком и болотом. Аллег во тьме. Аллег гол. Голова Аллега рассыпается, глаза Аллега заплывают. Шея Аллега истекает темно-алым…

Он стоит за спиной Аллега, когда Дорога изгибается волной. Под ногами стучат кровью пучки света от Серебристых Труб. Грязно-Желтое с помощью Хитрости увозит прочь, но Тьма повсюду. Чистое Небо за ней просачивается так слабо, что приходится его Содрать. Море согревает ноги. Песок щекочет сгибы пальцев. Под руками Сухие Листы. С них смотрят Викинг, Аарон Маррол и Даминита Кровавая. Они виновны — и глупы. Разгрызены Зубом, растущем на десне, пульсирующей сладкой болью. Пломба вываливается. Передние зубы крошатся. Дорога плетется под Грязно-Желтым…

Розово-белые Огоньки манят за собой. Холод бьет по ступням, не пробиваясь через Тепло. Пучки света… Зов из Воды… Он на Пороге… Ничего — надо просто захлопнуть Дверь. Его нет…

Дорога в Вверх. Ступенька за ступенькой. Серо-Зеленое. Серо-Коричневое. Бордовое и Желтое. Тепло перемежается яркостью. Глазам так больно, что вода течет по щекам. Сталь тоже все течет и течет, хотя ее нет… Темнота.

Темнота. Темнота и духота. Сухой и липкий рот. Неповоротливый язык. Зубы ноют в гнездах десен. Сердце поселилось в голове. Запах шерсти…

Мягкое повсюду. Темнота. Мягкое обнимает. Мягкое затягивает. Море… Старый пожухлый Лист. Бежит Дорога, бежит… Идти по ней также легко, как по беговой дорожке, и все же опасней. Запах шерсти…

Гибель стучит в висках. Ложь отравляет лицо Аллега. Его шея чернеет алым, и улыбка на ее фоне — белая и до жути добрая. Рука мягкая — сожми Ее своей! Он просачивается в Аллега. На траву падают капли Его слюны. Силуэт размыт. Он черен и страшен — разбей Его, преврати в осколки! Его таинственность, как шаэд для Квоута, как фонарь для Джека, как маска для Балдуина Иерусалимского — отними все это, заставь Его предстать, как есть! Темнота кричит от Света. Кровавый Орел падает, сраженный стрелой Валькирии. Медвежонок у Ее ног плачет от радости…

У дороги можно свернуть, и ноги плетутся во тьме… тьме… тьме… тьме…

Томми проснулся на диване где-то ближе к полудню. У себя. В квартире. Надо же… Дошел. Голова трещала нещадно. Во рту — словно кошки накошмарили. Чуги тихонько поскуливал, тыкаясь холодным носом ему в руку. Едва продрав мутные глаза, парень зажмурился, силясь вспомнить хоть что-нибудь из вчерашнего дн…

Ночь. Паб. Парковка. Аллег.

Томми рывком сел на диване и тут же охнул, схватившись за голову. Мозг молнией пронзила боль. Парень страдальчески застонал, уткнувшись лбом в колени. Что б его. Чтоб его, чтоб его, чтоб… Чтоб его трижды! «Идиот! Идиот! Баран!» — прошипел он и ударил по кофейному столику кулаком. А потом ещё, ещё и ещё… До тех пор, пока ребро ладони не отозвалось тянущей мукой, а Чуги не заскулил громче. Томми посмотрел на него.

Его мутило, перед глазами стояло кровавое марево, однако понять, что песик не на шутку разволновался он все-таки смог. Черные глазенки блестели, как две звездочки. Что такое, папа-хозяин? Я тебя разозлил?..

Тяжело вздохнув, Томми запустил пальцы в густые кудри песиля:

— Подем… кхм, кхм… пойдем, малыш. Ты голодный, наверное.

Не «наверное», а «стопудово». Чуги с аппетитом выел целую миску и сразу же принялся клянчить добавку. В Томми, напротив, ничего не лезло. Он вяло водил ложкой в курином бульоне, потирая масляный от пота и грязи лоб. В голове — сумбур, на душе — мерзко. Парню хотелось себя удавить. С особым садистским наслаждением. А после — того крашеного ублюдка из паба. Советчик гребаный. Насоветовал всякой херни…

«А че ж ты на эту херню повелся? — ехидно протянул противненький голосок в голове. — Кто ж тебе виноват?»

Томми отложил ложку и закрыл лицо руками. Никто. Никто, блять, не виноват. Он сам. Все, сука, сам. Без преувеличения. Парень давно хотел все это сказать. Все, блять, что он выблевал вчера на ночной парковке. Может быть, не прям так. Может быть, немного более культурно. Но посыл был именно таким. Род его только подтолкнул. Род — и приличная доза алкоголя. А вот все коленца в этом танце он проделал самостоятельно.

«Ебанат», — рыкнул Томми. В голове заготовленная речь — «все это дерьмо!» — казалась не такой… убогой. Не такой поверхностной. Не такой оскорбительной. Ему просто хотелось сказать Аллегу честно и прямо, что его попытка сбежать от ответственности, от необходимости расставить все точки над «ё» — юношеский, недостойный взрослого мужчины поступок. Ребячество. Он должен поговорить с женой, должен разрешить волнующие их обоих вопросы, вскрыть все нарывающие бубоны, чтобы вытек гной… А не прятать голову в песок, боясь новой порции стыда, унижения и боли. Нельзя потакать себе в таких вещах! Совсем нельзя!

Как и материться. Как и поносить дорогого тебе человека почем есть. Как и приплетать к делу его родных… Томми жалко заскулил и как следует приложился черепушкой о твердую крышку стола.

Сука-а-а-а-а-а… Что же он натворил?

Эти выходные стали для Томми самой настоящей пыткой. Минуты тянулись бесконечно медленно, острое чувство стыда бесконечно мучительно сдавливало грудь. Мысли перемешались в голове в неоднородную бесформенную кашу. От них бросало то в жар, то в холод. Особенно если они касались Аллега. Парень пытался абстрагироваться от них хотя бы на время… и в попытках этих создавал в своей башке такой дикий винегрет из обрывочных воспоминаний, идей и образов, что становилось страшно.