От Голливуда до Белого дома [In My Own Fashion. An Autobiography]

Я решил дальше учиться живописи. Сначала я брал уроки у Сенсани[36], а потом у де Кирико[37]. Джорджо де Кирико был большим художником, одним из лидеров сюрреалистов. Манера общения у него была резкая, отрывистая, словно он не хотел зря тратить время. Говорил он мало, отдавая указания типа «Напишите красками цветок или лист, но сначала нарисуйте его». Де Кирико как-то сказал мне: «Я всегда, даже во сне, думаю о живописи». Он считал, что талант художника у меня есть, но вот характер подкачал. «Рисовать и играть в теннис по три часа в день невозможно», — говорил он.

Искусство, конечно, меня интересовало, но еще больше — искусство жить. Логичным выбором была мода, которая, в широком смысле, является древнейшим из искусств. Проблема была в отце, упрямом, ничего лично не добившемся, но всеми силами противившемся тому, что его сын выберет такое… ну, скажем, экстравагантное занятие. Отчасти я был с ним согласен. С другой стороны, мама, практичная, всегда меня поддерживавшая, была в восторге не только от того, что я понимал суть ее работы, но и мог помочь ей, зарисовывая в Париже модели из новых коллекций. Мне действительно всегда был интересен костюм, оформление, подача. Были у меня такие способности, что скрывать. Я разбирался в одежде, ценил качество тканей. И в моем окружении мода волновала всех.

Наличие таланта я доказал в 1934 году, когда получил два первых приза на конкурсе Мостра делла Мода в Турине: за подборку рисунков и «за самую креативную подачу материала» — эскиз вечернего платья, выполненный в ярких тонах на алюминиевой фольге. Вместе с призами я получил деньги — пять тысяч лир, и стал задумываться, а не удастся ли мне таким способом зарабатывать на жизнь.

Я уже совершил несколько удачных поездок в Париж по маминой просьбе, и теперь она устроила мое знакомство со знаменитым модельером Жаном Пату[38]. Сначала я был представлен его секретарю по связям с общественностью барону Хьюго Оддо, а уж он представил меня великому кутюрье. В тот же вечер я сопровождал Пату, Оддо и нескольких богатых дам в Лидо и был охвачен благоговейным страхом. Я молча смотрел шоу и чувствовал себя провинциалом. Во Флоренции я успел снискать репутацию светского щеголя, но мы были в Париже, и мне было восемнадцать.

Вскоре мне предложили рисовать эскизы для Дома Пату вместе с дюжиной других художников, и хотя это место находилось на низшей ступени карьерной лестницы, работать с мэтром было огромной честью. Наши столы стояли в просторной комнате с белыми стенами, мой располагался у окна. Иногда нас посылали в библиотеку, чтобы изучить материалы по определенному историческому периоду или региону — например, Кавказу — и представить свои идеи. Но чаще нам в качестве образца давали определенный силуэт, ткань и набор цветов и говорили: «Посмотрим, что вы из этого сможете сотворить». Когда эскизы были готовы, мы передавали их пожилой женщине, la première, которая отбирала лучшие и показывала их Пату.