Эразм Роттердамский Стихотворения. Иоанн Секунд Поцелуи

Первыми деньги гадюк в мире рассеяли яд. В кражах, сокрытых от глаз, все чужое хватать научили И убиеньем родных дикие руки пятнать. К прелюбодейству, войне, грабежу, к нарушению клятвы Деньги влекут, и они сводню творят и разврат. Делают так, что и друг злодеем становится другу, Делают так, чтоб судья истины не разобрал. Учат и мачех они подмешивать лютые яды, 30 Деньги возносят лжецов, давят хороших людей. Злато рождает раскол, и тщеславье родится от злата, Тяжбы, предательство, гнев, гиблая зависть — от них. Даже и чувства людские они слепотой поражают, И ненасытный глазам голод внушают они. Гнев господина деньгами Ахар[139] возбудил на евреев, Лепрой, как снегом покрыт, сгинул Гиезий за них,[140] Именно деньги Самсона предали врагам филистейским, Усугубила жена хитрые ковы свои.[141] Также и ты из-за денег, невинного агнца предатель,[142] 40 В самой веревке хрипишь, горло обвившей твое. Что я твержу обо всем? Деньги — это единое чрево Всех преступлений, врата ада и к смерти стезя. Это нетрудно понять, ибо этому учит природа, Мощной преградою скрыв скопища вредных богатств. Въяве златая Церера[143] на нивах открытых восходит, Вина, что радость несут, льются с обильной лозы, Яблоки спелые также златятся на ветках открытых, Тучная, тысячу благ всем изливает земля. Но природа сама, все явленья на свете провидя, 50 Злые дары утаить от земнородных велит. В недрах сокрыла земных она груз вредоносного злата, Множество гнусных богатств в Стикс погрузила она. Так, повелела она, чтоб под мраморной гладью скрывались Все самоцветы, водой путь потаенный закрыв. Но не дано даже тайне остаться сокрытой: старанье Скряги находит ее, вырывши из тайников. Да и куда не доходит неистовый голод? До самых Стикса теней, и во глубь рвется потока его. С риском для жизни хватают добро, хоть оно и сокрыто, 60 Это — погибель людей, пища для всякого зла. Но, допустим, я лгу; но ты сам и испробуй, несчастный, Выгоды эти к своей выгоде (рад буду я). Но никакую из них, разве только случайно, тревогой Ты не сочтешь. А ведь что, как не тревога она? Даже блаженный сундук, и тот тебя давит обильем Всяких вещей, что скопил ты из бесчисленных зол. Сысканы в страхе дрожащем, они, столь искомые, мучат, — Вот и надежда и страх давят, беднягу, тебя. Днем твой встревоженный дух неуверен в волнении вечном, 70 Ночь настает, — и тогда сам неспокоен покой. Да и не так, я сказал бы, терзают у Тития печень Коршуны,[144] как у тебя злые желания грудь, Что по заслугам тебя и богатым зовут, и несчастным, Как и Мидаса, кого деньги сгубили давно; Пусть даже все у него превращалось в желтое злато, Алчность желаний его алчности новой вина. После, богатства презрев, и в лесах, и в полях обитал он, Молвя, — великое зло — свойство великих богатств. Да и к тому же деньгам, что в злодействах накоплены стольких, 80 Жадности ни усыпить, ни облегчить не дано. Жажда жестокая злата растет с возрастаньем кубышки, И хоть набита она, большего жаждет еще. И как море везет все в заливы единого чрева, — Всем, что водой привезли, все же не сыто оно. И как обильная пища питает свирепое пламя, Так же и в алчной еде голод зловредный растет. Радость какая — ларцы распирать несчетной казною, Если и дух твой себя сам не постигнул еще? Всякий алчущий — нищ, не имеет того, что имеет, И среди самых богатств алчный как нищий живет. Ломится стол от еды — он терзается голода мукой, Блюда пред взором его бешеный голод родят. От убегающей влаги вот также и Тантал страдает,[145] — Глотка сухая его жаждет средь самой воды, Или же тот, кто утробой голодною все пожирает И, ненасытный вовек, члены съедает свои. Конченный, что серебро, что никчемное золото копишь, — Давит владельца сильней то, что не в радость ему; То, что готовит узду и ярмо для шеи плененной, В рабство ввергает тебя, бывшего вольным вчера. Ибо ты раб, раб вещей, — мне можешь поверить, — своих же, Каждый, повержен, лежит, страстью позорной сражен; Стражник — не господин, и не властвует — им он подвластен, Скряга-богач никаких прав не имеет на них. Ибо как только Фортуна наш мир повернет мимолетный, Все, что сегодня твое, — вмиг будет завтра чужим. День лишь единый тебя из Креза сделает Иром;[146] Был ты безмерно богат, ныне от голода мрешь. Вообрази по безмерным желаньям безмерную прибыль, 110 Вообрази, что она твердо растет и растет; Что, когда смерть подойдет, вещей последняя мета, Уж не пойдет ли добро за погребенным вослед? Пользу какую тогда принесет вещей изобилье? В Тартар нагим ты сойдешь и не вернешься назад. Все, что ты в поте добыл, пожрет тебе чуждый наследник, Кто, провожая, едва труп твой прикрыл лоскутом. Уж не считаешь ли ты, что судьбу ты обманешь, к моленьям Неумолимую, день смерти, последний из всех? Мни, что обманешь, надейся, кого-нибудь если отыщешь, 120 Кто от сокровищ своих вечную жизнь получил, И если в чем-то, хоть в чем-то и Крассу и Крезу богатство[147] Помощь дало, и ни тот прахом не стал, ни другой, Если жестокая смерть не взяла Соломона — счастливца, И если не унесла Лаомедонта она.[148]