Мужество любви [Автобиографический роман]

…Деревянный двухэтажный дом с решетчатым забором, старыми почерневшими воротами, весь погруженный в разросшийся сад, походил на старинную небольшую усадьбу. Воздух был напоен запахами цветов… Во дворе нас встретила тишина. Ее пронизывало лишь щебетанье птиц. У крыльца, под дубом, сидела на стуле Матюшина — низенькая, седая.

— Ольга Константиновна, к вам из «Молодой гвардии»! — громко объявила Александра Ивановна, подошла к ней, обняла, сунула в руки букет.

— Большое спасибо, голубушка!.. Никак, сирень?

— Персидская. Знакомьтесь с товарищами!

Матюшина поднялась. Луч солнца скользнул по ней. С нескрываемым любопытством я смотрел на эту женщину с сухими морщинами на щеках.

Александра Ивановна представила меня и Аннушку.

— Неожиданно как!.. Очень признательна вам, товарищи!.. Прошу в мои палаты… Нет, сначала осмотрите мой земной рай.

От ворот, далеко вдоль дорожки, тянулись цветочные клумбы. Вблизи дома — грядки с зеленым луком, укропом, редиской. Под окном рос высокий серебристый тополь.

— У тополя мы срубили боковые ветки, — пояснила Ольга Константиновна. — Много тени падало на цветы. Зато видите?.. его кудрявая головушка — над самой крышей. «Концертный зал»!.. Птицы в нем с самого раннего утра без устали заливаются… А здесь вот… отойдемте к дорожке!.. здесь росла рябина. Осенью на ней горели огоньками чудесные рубиновые гроздья. Однажды, когда выпал обильный снег, ко мне пришел Маяковский, залюбовался рябиной. По-мальчишески разбежался, подпрыгнул раз, другой — не достал. Я смеялась: «Не вырос, Владимир Владимирович! Плохо натренирован!» Он улыбнулся, отошел в сторону, вернулся с палкой, нацелился и сбил две кисти. Засунул в рот горсть мерзлых ягод. Лицо озорное, довольное… Пришлось в блокаду рябину — под топор. Не на чем было вскипятить воду умирающему соседу. Вспомню, и думается, что убили мы не дерево, а живое существо. Не говорю уже о том, что рябина была связана с памятью о Владимире Владимировиче…

По круглой шаткой лестнице мы поднялись на второй этаж. Матюшина переступала по ступенькам, держась за перила. Аннушка взяла ее под руку.

— Слыхал, Ольга Константиновна, что вы, несмотря на потерю зрения, занимаетесь живописью?

— Видите ли, Борис Александрович… У меня поражена центральная часть сетчатки. Периферией научилась на мгновение видеть. Меня, признаюсь, охватило мучительное чувство одиночества. Но вдруг с непостижимой, с какой-то фатальной силой потянуло к живописи. Поняла: она — в моем сердце… Разложила краски, наколола бумагу. Вода, кисти — под рукой. Память хранила как бы ненаписанный этюд. Начала работать. Чувствовала: хорошо блестят на солнце желтеющие листья, розовеет ствол березы… Приметы осени… Пройдемте, пожалуйста, сюда.