Рассвет

— Потому что, моя дорогая, и история, и наблюдения учат нас, что великие дары, подобные вашему дару, имеют характер случайности в натуре женщины; они неестественны для нее, и ей нелегко нести этот венец — он ставит женщину вне ее пола. Это как если бы человек родился на свет с крыльями. Поначалу он очень гордился бы ими и парил в небе, вызывая восхищение толпы внизу; но постепенно ему надоело бы летать в полном одиночестве, да и, в конце концов, совсем не обязательно уметь летать, чтобы заниматься обычными мирскими делами. Потом, может быть, такой человек научился бы любить кого-то бескрылого… кого-то, кто не умеет летать — и тогда ему захотелось бы навсегда остаться со своим избранником на земле, а не в гордом одиночестве — в небесах. Если бы женщина обладала всем гением Платона или всей ученостью Соломона, все это было бы забыто при первом прикосновении пальчиков ребенка… Что ж, мы не можем бороться с человеческой природой, и я полагаю, что через несколько лет вы забудете, что могли читать по-гречески так же хорошо, как по-английски, и были очень близки к тому, чтобы найти идеальный способ возведения круга в квадрат. Возможно, так будет лучше. Леди Беллами, наверное, прочла на вашем лице много хорошего? Рассказать вам, что там прочел я? Я вижу, что вы выйдете замуж за своего Артура и станете счастливой женой и матерью; что ваша жизнь будет одной длинной историей бескорыстной доброты и что, когда вы в конце концов умрете, то священная память о вас останется во многих сердцах. Вот что я прочел в вашем лице, Анжела. Единственная магия, которой вы будете владеть — это магия добра.

— Кто знает? Мы не можем читать будущее, — тихо ответила она.

— Итак, на следующей неделе вы отправляетесь на Мадейру. Тогда это наша последняя встреча — я имею в виду, перед вашим отъездом, потому что завтра я уезжаю в Лондон по делам. Когда мы встретимся в следующий раз, если встретимся снова, вы будете замужней женщиной. Ничего, дорогая, в этом нет ничего шокирующего… Но, может быть, мы вовсе больше не встретимся.

— О, мистер Фрейзер! Почему вы говорите такие ужасные вещи?

— В этом нет ничего ужасного, Анжела. Я прожил достаточно и уже не так здоров, как прежде; а вы оба молоды и сильны и должны при обычном ходе вещей пережить меня на много лет. Но что бы ни случилось, моя дорогая, я знаю, что вы навсегда сохраните в своей памяти теплый уголок для своего старого учителя, а что касается меня, то я могу честно сказать, что знать и учить вас было величайшей привилегией моей довольно одинокой жизни.

Тут Анжела заплакала.

— Не плачьте, моя дорогая девочка. Есть, слава Богу, и другое место для нашей встречи, и если я достигну берега этой священной земли раньше вас — так тому и быть, я подожду… Однако сейчас, моя дорогая, вам пора возвращаться домой. Вы не должны сидеть здесь и слушать эти тоскливые речи. Идите домой, Анжела, и думайте о своем возлюбленном. Сегодня вечером я немного занят. Поцелуйте меня, дорогая, и уходите.

Вскоре она ушла, и он услышал, как за ней закрылась входная дверь. Он подошел к окну и стал смотреть, как высокая фигура постепенно растворяется в сумерках, а потом исчезает совсем.