В стороне от фарватера. Вымпел над клотиком

Но, слава богу, помполит оказался сносным мужиком. Он либо все понял, либо решил не заметить. Во всяком случае, Сомов решил, что ему нет надобности менять свои привычки и свой образ действий на судне. Как сдерживающее начало помполит перестал существовать для него.

Причины, заставившие Знаменского проникнуться к Александру Александровичу уважением и временно примириться со странностью его неустойчивых настроений, тоже не отличались особой сложностью. Эти причины, по существу, скрывались в характере самого Николая Степановича. Капитан не ошибся, угадав в нем признаки настойчивости и большой душевной доброты. Но кроме этих признаков Николаю Степановичу были свойственны задатки филантропа, который даже в дрянном человеке всегда старается отыскать положительное.

Больше всего он ценил в людях трудолюбие. Честное отношение к труду всегда вызывало у него глубокую симпатию, и он не допускал мысли, чтобы по-настоящему трудолюбивый человек мог оказаться неисправимо преступным, порочным, безнадежно испорченным. Такой филантропический взгляд на душевные качества человека и два удивительно неудачно сложившихся, тяжелых для капитана рейса произвели на Николая Степановича соответствующее воздействие. Он был теперь совершенно убежден, что Сомов абсолютно не жалеет сил для добросовестного выполнения своего трудового долга. Этого оказалось достаточно, чтобы он мог простить капитану некоторые проявления самодурства, безразличие к подчиненным, отрыв от коллектива. Конечно, временно простить, до той поры, когда он, помполит, найдет убедительный способ решительно помочь Александру Александровичу. Именно — помочь. Собственно, грубость капитана Николай Степанович в какой-то степени оправдывал издерганностью его нервной системы, переутомлением. А тут еще необходимость сдерживаться в многочасовых переговорах с представителями фирм, когда, быть может, дело не стоит выеденного яйца, но все равно — необходимо настоять на своем, и нужно соблюдать этикет, хоть и хочется по-русски послать упрямого агента к такой бабушке. Агент блюдет интересы хозяина, а Сомов — каков бы он ни был — интересы государства. В конце концов понятия несоизмеримые… И, непрерывно сдерживая себя от недипломатических выражений, Сомов прорывается уже на своих. Так сказать — бей своих, чтобы чужие боялись. Мириться с этими сомовскими заскоками нельзя никоим образом, но и как подступиться к капитану, чтобы окончательно не испортить дела, — Знаменский пока не знал. Возраст, душевная огрубелость, а главное — безусловная убежденность Сомова в правоте своих суждений и действий крайне затрудняли воздействие на него. Николай Степанович не мог предугадать, как будут развиваться его отношения с капитаном, а пока Сомов напоминал стекло, которое можно разбить или сломать, но нельзя согнуть. Нужна была какая-то особая технология переплавки сомовского характера. Но когда Николай Степанович начинал думать, как же ему безошибочно подступиться к Сомову, все его размышления заканчивались одним и тем же: «А черт его знает!..».