Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

«Вот уже кончалась деревянная мостовая. Он уже пора­внялся с большим каменным домом. Грязная, издрогшая со- баченка, с поджатым хвостом, перебежала ему дорогу. Какой- то мертво пьяный в шинели, лицом вниз, лежал поперек тро­туара. Он поглядел на него и пошел далее. Высокая калан­ча мелькнула ему влево».

«Ба! — подумал он, — да вот и место, зачем на Петров­ский? По крайней мере при официальном свидетеле».

Вот снова подтверждение той же мысли о Свидригайло- ве: казнь происходит на публичном месте при официальных лицах. Так собирались казнить Достоевского на Семенов­ском плацу. Но самоубийца, чтобы умереть, ищет укромно­го места.

«Он чуть не усмехнулся этой новой мысли (казнить се­бя, так сказать официально — Г. М.) и поворотил в -скую улицу. Тут-то стоял большой дом с каланчей. У запертых больших ворот дома стоял, прислонясь к ним плечом, не­большой человек, закутанный в серое солдатское пальто и в медной ахиллесовой каске. Дремлющим взглядом холодно покосился он на подошедшего Свидригайлова. На лице его виднелась та вековечная брюзгливая скорбь, которая так кис­ло отпечаталась на всех без исключения лицах еврейского племени. Оба они, Свидригайлов и Ахиллес, несколько вре­мени молча рассматривали один другого. Ахиллесу, наконец, показалось непорядком, что человек не пьян, а стоит перед ним в трех шагах, глядит в упор и ничего не говорит».

Необычное положение, неправда ли? Но о совершенной неизбежности этой встречи, отплывающего в «Америку» Сви­дригайлова с «Ахиллесом» еврейского происхождения, на­писал Штейнберг в своей замечательной, во всех отноше­ниях прекрасной статье, озаглавленной «Достоевский и ев­рейство». К сожалению, он, как Ин. Анненский в своем не­сравненном очерке о «Преступлении и наказании», остается лишь в ходе и развитии замысла Достоевского, в узоре его мыслей, не упоминая о том, что этот творческий узор мы­сли органически совпадает с непосредственным глубочай­шим процессом жизни, с самой сущностью бытия. Свидри­гайлов перед смертью не мог не повстречать хотя бы ничтож­ного представителя еврейства и это не только по мистическим причинам, о которых так остро и умно говорит Штейнберг. У Достоевского не мысль создает некое подобие жизненных явлений, но сама жизнь рождает мысль. Иннокентий Аннен­ский, несомненно, знал это лучше нас, но молчал: годы шли тогда предреволюционные, интеллигентские и заговорить по существу о религиозном процессе, положительном и отри­цательном в творчестве Достоевского, было бы бесцельно. К тому же, даже Анненский, будучи человеком своего вре­мени, был в некоторой мере отравлен проклятым скепти­цизмом французского происхождения, подготовившим все­российскую катастрофу. Но вернемся к Свидригайлову и пред­ставителю еврейства «закутанному» в серое солдатское паль­то и в медной ахиллесовой каске.