Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Это правда, читателей могут и впрямь сбить с толку его сногсшибательные открытия, согласно которым внук Александра Невского Иван Калита был на самом деле ха­ном Батыем67, вследствие чего его знаменитый дед (он же хан Берке, он же хан Чанибек68) оказался сыном собст­венного внука69. И вдобавок еще племянником Чингисха­на70. Но как же не заметить за всем этим карнавальным маскарадом один и тот же — от Леонтьева до Фомен­ко — миф о «славяно-азиатской цивилизации», изна­чально чуждой Европе (у евразийцев), насмерть враждо­вавшей с Европой (у Гумилева) и «контролировавшей Ев­ропу» (у Фоменко)?

ДОВОД ЗА-3

Понятно, конечно, что объяснения феномена Фоменко, бытующие сегодня среди академических историков Рос­сии, несерьезны. Важнее, что связано это бессилие его критиков с куда более глубокой проблемой, касающейся роли в постсоветском обществе исторической науки как главного, если не единственного, инструмента борьбы с мифологизацией национального сознания. Вернее, с тем, что никакой такой роли она не играет. Ибо нерабо­тающий, как мы слышали от Федотова, старый «канон» русского прошлого свел эту ее решающую роль практиче­ски к нулю.

Мы видели, что советская историография сокрушить этот «канон» не сумела. А постсоветская ограничилась ревизией советских клише. Не подхватила эстафету Клю­чевского, Федотова и историков-шестидесятников. И уж во всяком случае, «новой схемы» не предложила. Вот и распустился на неухоженной, беспризорной ниве черто­полох старого мифа. Распустился, еще раз доказав, что свято место пусто не бывает.

ДОВОД ПРОТИВ - 4

Мне, историку по складу ума, этот аргумент в пользу «новой национальной схемы» кажется решающе важным. Но люди, закаленные в повседневных практических схват­ках, да хоть те же авторы либерального Проекта страте­гии России, скорее всего, ответят на него уничтожающим: ну и что? Тут, понимаешь, сбалансированный бюджет на кону и тысяча других столь же неотложных дел, а он встревает с какой-то демифологизацией русского про­шлого. Не нравится ему, видите ли, что на смену старому самодержавному мифу идет новый миф о Великой (неев­ропейской то есть) России. Да какое, ей-богу, имеет это значение в сравнении с реструктуризацией естественных монополий или с реформой банковской системы? Что за­висит в реальной жизни от академических споров истори­ков между собою, от их парадигм, «канонов», научных ре­волюций — и мифов?

Я не умею возразить на это ничем, кроме опять же ис­торического примера. Возьмем катастрофу 1914 года, сгубившую царскую империю, положив ее, обескровлен­ную, к ногам большевиков. Вопрос, что стоял тогда перед политиками страны, был элементарен: вступать России в мировую войну во имя оскорбленной в лице Сербии «славянской цивилизации» или не вступать? И важных практических дел было у тогдашних российских полити­ков так же невпроворот, как и у сегодняшних. То же ба­лансирование бюджета, между прочим. И незавершен­ность реформ, и политическая нестабильность, и мораль­ный кризис — все там было. Только когда пробил час решения, ни на минуту не задумались они, каким оно должно быть. Приняли его, не глядя.