Венедикт Ерофеев: человек нездешний
- Автор: Сенкевич Александр Николаевич
- Год: 2020
- Язык: русский
- Год: Молодая гвардия
- ISBN: 978-5-235-04416-6
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Венедикт Ерофеев: человек нездешний». Краткое содержание книги:
Марк Фрейдкин не единственный, кого Вадим Тихонов раздражал, но всё-таки воспринимал его в своей основе человеком глубоким и простодушным4.
Венедикт Ерофеев на счёт Вадима Тихонова тоже особо не обольщался. «Любимый первенец» в больших дозах казался несносен, а его шутки часто воспринимались ни к месту и ни ко времени. Однако со всеми огрехами его характера и воспитания, а также с его невежеством Венедикт Ерофеев смирился. Как он записал в одной из своих тетрадок: «Мы с Вадей, как кофе с цикорием. Я без него могу, а он без меня — нет»5. Или ещё более решительно: «Тихонова из дома, как слово из песни, не выкинешь»6. Е1одвергает насмешкам его всезнайство: «Он уже постиг все науки и всю премудрость земную (он, т. е. Тихонов). Ему осталось заняться чёрною магиею, вызвать к себе на Пятницкую, 10, 5, демона воздуха и продать ему по дешёвке свою бессмертную душу»7.
Теперь займусь Борисом Сорокиным. В отличие от Вадима Тихонова это совершенно другой человек, щепетильный и культурный. Венедикт Ерофеев даёт ему убийственные характеристики: «Боря Сорокин, франт, жуир, хлыщ»8. Или: «Боря Сорокин, горлопан, голодранец и забулдыга»9. «Сорокин, как Дант. Когда великий Дант проходил по улицам Равенны, девушки шептали: “Смотрите, как лицо его опалено адским пламенем”»10.
Нашёл я о Борисе Сорокине запись пусть и ироническую, но с добрым к нему чувством: «Сорокинской грудью, грудью владимирского стихотворца, будем прокладывать себе “широкую”, “ясную”»11.
Не важно, как относился Венедикт Ерофеев к каждому из этой троицы и что говорил им в глаза и о них же за глаза. По содержанию это было, кстати, одно и то же. Важно, что он провёл с ними вместе немало дней и в течение нескольких лет по разным поводам упоминал их в своих блокнотах. Как тут ни рассуждай, прикипел он к «владимирским» всей душой до последнего своего часа, как и они к нему. Когда у Венедикта Ерофеева было «настроение серое, с жёлтыми пятнышками»12, они меняли эту унылую цветовую гамму на более радужную, импровизируя балаган с непременными шуточками-прибауточками. Ни об одном из них не мог он сказать: «Для чего только этот человек топчет мироздание?»13
Помнил Венедикт Ерофеев, как они плечом к плечу твёрдо стояли рядом с ним в дни его гонений. Недаром он называл их «оруженосцами». Они же с гордостью именовали себя «венедиктианцами». Так их дружную компашку обозначили во Владимирском управлении КГБ, запротоколировав как религиозную секту. Вот что по этому поводу думал Игорь Авдиев:
«И если идеологом был Венедикт, то “организатором” — Борис Сорокин. Сектанты? Ну, что ж, есть мнение, что западноевропейское Возрождение начиналось как сектантское движение. Много званых, да мало призванных. Союз или орден, фратрия или гетерия? Многие опьянялись радостью свободы, но злосчастность изгнанника убивала порывы. Венедикт сначала часто, потом всё реже и реже объезжал свою павлово-посадскую, орехово-зуевскую, владимирскую паствы. Ему было больно с каждым разом находить всё больше безжизненных душ: поникших, трезвых, “фрикативных, заднеязычных, задненёбных, смычнопроходных”. “Одни мы — сонорные, взрывные, переднеязычные”, — подбадривал он верных венедиктианцев. И себя.
“Благовествование” — это манифест секты. Студенты-ваганты становились путниками в Иерусалим, “рыцарями бедными”. Таким же личным дневником, размышлением о собственной судьбе, сетованием о горькой истине: трудно жить, не растворяясь в толпе, не теряя себя, с бережливостью к святыням. Трудно жить с лицом, как у идущего в Иерусалим. Убивают Веничку четверо из общежития: “Брось считать, что ты Каин и Манфред!..” Четверо из толпы, которая говорит: “Кремль, Кремль...” “Они своими угрюмыми взглядами пронзили мне душу...” “Ты Манфред, ты Каин, а мы как плевки у тебя под ногами” (гл. “Чухлинка — Кусково”). Но оправдывать Веничку не хотели. “Если душа не сдаётся — душу вон!” “Они вонзили мне шило в самое горло...”