Смерть по объявлению. Неприятности в клубе «Беллона»

— То же самое можно узнать и от Роберта, и от Джорджа Фентимана, — предостерег Уимзи.

— А вот и нет! — с чувством возразил Сэлком Харди. — Нынче утром Роберт Фентиман старику Бартону из «Бэннера» так по зубам въехал, что бедняга отправился прямиком к дантисту. Что до Джорджа, он забился в «Беллону», а туда чужих не пускают. Так что с этой стороны я застрахован. Спасибо еще раз. Если тебе что понадобится, за мной не заржавеет, вот увидишь. Пока!

Газетчик исчез. А на локоть Питера легла изящная ручка.

— Вы меня коварно бросили, — пожаловалась Марджори Фелпс. — И еще я адски проголодалась. Просто-таки сил не жалея добывала для вас информацию!

— Чертовски благородно с вашей стороны. Послушайте: пойдемте посидим в зале, там тише. А я стяну для нас какой-нибудь еды.

Лорд Питер прихватил изрядное количество затейливых пирожков с начинкой, четыре петифура, сомнительного вида крюшон из красного вина и кофе, а заодно, стоило официанту отвернуться, похитил и поднос.

— Благодарствую, — проговорила Марджори. — За то, что я побеседовала с Наоми Рашворт, я и не такое заслужила. Терпеть не могу эту девчонку. Вечно она намекает на всякие гадости.

— Какие именно гадости?

— Ну, спросила я про Анну Дорланд. А Наоми говорит, она, дескать, не придет. А я говорю: «Ох, да почему же?» А Наоми говорит: «Она говорит, что неважно себя чувствует».

— Кто-кто говорит?

— Наоми Рашворт говорит, что Анна Дорланд не придет, потому что, говорит, неважно чувствует. Но, разумеется, говорит она, это всего лишь предлог!

— Кто-кто говорит?

— Да Наоми же! Я ведь так и говорю, нет? Вот она и говорит, да, дескать, думаю, что сейчас Анне Дорланд не очень хочется честным людям на глаза показываться. А я говорю: «Да? Мне казалось, вас водой не разольешь». А она в ответ: «Ну, конечно, но кто же станет отрицать, что Анна всегда была слегка ненормальная?» А я говорю, что впервые об этом слышу. А она глянула на меня этак стервозно и говорит: «Ну, как же, а Эмброз Ледбери? Но тебе в ту пору, разумеется, не до того было, верно?» Вот мерзавка! Это она про Комского. Сама-то хороша: так и вешается на шею этому Пенберти!

— Простите, кажется, я слегка запутался.

— Ну, мне тогда изрядно приглянулся Комский. Я даже почти пообещала переехать к нему, но тут прознала, что три последние любовницы от него сбежали. Я и подумала: ежели мужчину постоянно бросают, верно, с ним что-то не то. А впоследствии выяснилось, что Комский — ужасный грубиян, а эта его трогательная повадка заблудившейся собачонки — сплошное притворство. Так что я дешево отделалась. И все-таки, ежели уж Наоми целый год так и ходила хвостом за доктором Пенберти и так и ела его скорбными глазами проштрафившейся спаниэльки, не вижу, с какой стати ей козырять передо мною Комским. А что до Эмброза Ледбери, да в нем любая могла ошибиться!

— Кто таков Эмброз Ледбери?

— О, Ледбери снимал студию над Болтеровскими конюшнями. Что в нем привлекало — так это первобытная, властная сила и презрение к мирским условностям, тем он, собственно, и брал. Весь из себя такой грубый, ходил в домотканой дерюге, писал этаких мускулистых дикарей в спальнях, но чувство цвета у него было просто потрясающее. Что называется, художник от бога, так что ему и впрямь многое прощалось, но при этом он еще и профессиональный сердцеед. Как сграбастает женщину, как стиснет в медвежьих объятиях — ну, какая тут устоит? И при этом — абсолютно неразборчив. Привычка, сами понимаете: сегодня одна интрижка, завтра другая. Но Анна Дорланд, видите ли, совсем потеряла голову. Попыталась перейти на этот грубоватый, аляпистый стиль, но не преуспела: чувства цвета у нее ни малейшего, так что на недостатки техники при всем желании сквозь пальцы не посмотришь.