Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция [Не менять название! Перенос части названия книги в это окно полностью удаляет эту часть названия из дескрипшена книги при скачивании!]

в конце концов простолюдины… учредят собственный порядок, назовут равенство и независимость свободой, поглотят то сословие, которое поглотило все остальные, уничтожат все права и нормы, все различия происхождения и звания, и таким образом эта великолепная и поистине безупречная форма правления погрузится во тьму, в хаос равенства и смешения, и многие поколения наших благородных предков затеряются среди каких-нибудь Джеков Кэдов и Уотов Тайлеров849, —

вполне очевидно, кто кого должен бояться, но это не просто рассуждения шекспировского Улисса. Подданных короля не только предупреждают, что они должны соблюдать подобающую иерархию, но напоминают, что между ними и этими бедствиями стои´т лишь поддержание равновесия, созданного людьми. Оскорбить чье-то звание или статус внутри иерархии – значит нанести оскорбление божественному порядку универсума. «Промысел всевышний» может «избрать орудья» для некой страшной кары и восстановления разрушенного порядка850. Однако попрание равновесия может обернуться вступлением в бессмысленный хаос, где властвует лишь фортуна и вращение ее колеса. Английская политическая риторика заимствовала теорию смешанного государства, усвоив доктрину Полибия и Макиавелли о республике, в которой добродетели всех могут нейтрализовать пороки, в отдельности неизбежно присущие каждому, но которая в силу исторических причин отличается хрупкостью, так что малейшее нарушение равновесия способно привести к ее краху. Альтернативой равновесию и его противоположностью служит фортуна и, возможно, коррупция, но значения этой антитезы во флорентийском и английском контекстах существенно различаются. Флорентийцы выбрали республику, ибо такова была их природа. Они обнаружили, что фортуна – их враг, а добродетель и равновесие – единственная защита; но англичане, по натуре своей существа монархические и руководствующиеся обычаем, усвоили риторику равновесия и республики лишь потому, что беспорядок – в форме спора о том, как разделить различные властные полномочия – угрожал их традиционному устройству. Этот ход представлялся подходящей реакцией на возникшую опасность. В этой связи более старые слои этой риторики оставались на виду; все еще преобладал язык порядка и иерархии, и мысль, что беспорядок принял обличье фортуны, звучала, но отчасти терялась в нем. Все это, как мы позже увидим, еще более сглаживало явное противостояние fortuna и virtù, к которому иначе могла бы привести логика республиканской риторики.