Жизнь и деяния графа Александра Читтано. Книга 5
- Автор: Радов Константин М
- Серия: Жизнь и деяния графа Александра Читтанова #5
- Язык: русский
- Жанр: Альтернативная история
Электронная книга - «Жизнь и деяния графа Александра Читтано. Книга 5». Краткое содержание книги:
— Алеша!
Наваждение сгинуло, как не бывало. Паренек обернулся — и смутился, будто его застали за отроческим грехом. Мне тоже почему-то стало неловко. Жаль стало исчезнувшего волшебства, кое столь опрометчиво спугнул.
— Алеша, давай на него вместе посмотрим.
Но канюк, верно, не признал меня за своего. Безо всяких видимых усилий уплыл в сторону, шагов на триста вдоль гребня, подальше от сомнительных подражателей, и там продолжил охотничьи забавы. Я оценил окружающее практическим взглядом и поощрительно улыбнулся пареньку:
— Хорошее место ты нашел. Морской бриз упирается в кручу и дует, считай, снизу вверх. Долина внизу ровная, надо лишь кое-где кусты вырубить, да камни убрать. Верх горы еще лучше: глаже, чем Аппиева дорога. Прикинь, где лучше всего артифициальную птицу разгонять для взлета.
У мальчишки губы задрожали; он глянул взором смертельно раненого олененка и вдруг разразился слезами.
— Ты что, Алексей?! Обидел кто?
— Я думал… Надоело Вам… Месяц, как приехали, а ничего почти не двинулось. Колеса какие-то дурацкие… Думал, забросили это дело, и я больше никогда не полечу…
— Глупый ты еще. На вот платок, вытри сопли! Когда спешить следует, а когда не надо — от правильного ответа на сей вопрос зависит жизнь. Твоя жизнь, между прочим, не чужая!
— Да и пес с нею. Ежели не летать, она мне без нужды.
— Ну точно, дурачок деревенский. Станешь так рассуждать, отправлю назад в Бекташево гусей пасти. Даже не коров: на них ума поболее надо.
— Не отправите. Коли не бросили прожект… Без меня не выйдет. Кто другой — точно убьется, а я нет. Больше никто не сумеет: одному мне Господь дал…
— Уймись, говорю! Не то, вот ей-Богу, велю высечь! Дал или не дал, хвастовство — грех, и немалый!
Переходы между отчаянием и самодовольной уверенностью совершались у моего внучонка легко и быстро. Будь я уверен, что розги могут от сей душевной шатости вылечить, точно бы воспользовался этим средством. Увы, надежды не было: согласно долговременному опыту человечества, наказания на теле еще могут оказаться уместны в отношении флегматиков или сангвиников, будучи же применены к меланхоликам и холерикам — в большинстве случаев приносят вред. Кроме того… Черт побери, парень действительно был незаменим! Столь редкий в крестьянской породе нервический склад организма одарил его невероятной, нечеловеческой чуткостью к движениям воздуха и эволюциям артифициальной птицы. Он правил сею машиной, словно рожденный для небес: не тратя ни мгновения на раздумья, легко и безукоризненно точно. Поколебать алешкину монополию мне, при всем старании, не удавалось, ибо ни один другой ученик не обнаруживал и малой доли его талантов.
Дарования эти вскоре пригодились. «Шелковая птица» на длинной привязи каталась по полю за упряжкой: благодаря новым колесам, легко и плавно. Ее младшая сестра, тоже обтянутая лионским шелком для полета, составляла необходимый резерв. Ребята забирались в корзину по жребию, чтоб никому не было обидно. Пока от земли не отрывались, ничто не нарушало благолепия. Вот когда я разрешил чуть-чуть, не выше аршина, подлетать и сразу опускаться назад — пошли неудачи. Машина скакала раненою куропаткой; через три или четыре попытки треснула колесная ось; только заменили — следующий несостоявшийся летун зацепил землю концом крыла, порвал шелк и сломал несколько поперечин. Дня на три добавил работы.
Алешка взирал на сии потуги с высокомерием небожителя. После зимних приключений на Воробьевых горах и воспоследовавшего приема у императрицы, в нем пробудилась отвратительная заносчивость. Некоторая доля товарищей приняла эти амбиции как должное, охотно покорилась самозваному вожаку и старалась ему всячески подражать; другие ненавидели, завидовали, называли за глаза «сыном байстрючки» и не пускали в ход кулаки только из-за страха наказания. В конце концов, неумеренное самомнение отрока дошло до такой степени, что возглавлявший ребячью артель Семен Крутиков тоже почувствовал себя уязвленным и принялся ратовать за равенство и справедливость. Нехорошо, мол, когда трудятся вровень, а слава и высочайшая милость достаются лишь одному.