Нора, или Гори, Осло, гори [litres]

Какое-то время врачи прописывали напроксен – обычное обезболивающее, которое позже сделали безрецептурным. Каждый раз, выписывая рецепт, врачи спрашивали: «Вы принимаете таблетки до того, как начнется боль?» И еще: «Вы уже пробовали принимать оба одновременно – ибупрофен и парацетамол? Эти два препарата помогают друг другу действовать. Движение помогает при боли. Надо себя заставлять. Теплая грелка на живот – это замечательно. Просто замечательно». Когда я отвечала, что напроксен не помогает, они качали головой. Помню молодого мужчину с широким, как у боксера, затылком. Он пожал плечами и виновато произнес: «Это все, что у нас есть». Это все, что у них было в поликлинике в Русенланде в четверг 14 апреля 2007 года. Напроксен. Напроксен! Больше у нас ничего нет! We’re out of it, man![17]

У Анны Софии в поликлинике рядом с «Глобен» медицинский шкафчик был не таким пустым. Она выписала рецепт на мощное обезболивающее и сообщила, что весьма вероятно у меня эндометриоз.

Окей, подумала я, эндометриоз.

Врач объяснила, что я могу или начать гормональную терапию и посмотреть, поможет ли она унять боль, или сделать МРТ-сканирование, чтобы узнать, как сильно распространился эндометриоз, или лапароскопию – операцию, в ходе которой хирурги делают небольшой разрез и берут ткань на биопсию для четкой постановки диагноза. Преимущество операции заключалось в том, что можно было сразу начать лечение эндометриоза.

Гормональная терапия мне не подходила. Когда мне было четырнадцать, школьная медсестра отговорила меня от гормональных таблеток, с помощью которых я хотела уменьшить боль при месячных. Медсестра сказала, что таблетки могут и не подействовать. И дать массу побочных эффектов. Был ли у меня незащищенный секс? Я покачала головой и попятилась прочь из кабинета. Через несколько лет гормональные контрацептивы подверглись серьезной критике, и врачи из подростковых консультаций перестали раздавать таблетки и кольца направо и налево. Тогда я могла с удовлетворением констатировать, что школьная медсестра была права. Но времена снова изменились.

МРТ-сканирование казалось безобидным, но в случае ужасного результата операция все равно потребуется, только позже. Так почему бы не принять меры сразу?

– Я выбираю операцию, – сказала я и деловито собрала брошюры и бумаги в аккуратную стопку на столе. Как хорошо, что есть решение, подумала я.

Специалист по эндометриозу сказала, что обезболивающее я могу получить в аптеке и что через несколько недель мне придет вызов на операцию по почте. Как хорошо, снова подумала я.

Я шла домой с информационными брошюрами в руках – на обложке одной из них были стилизованные контуры женского тела с пышными формами и волнистой буквой «Y» между бедер – и думала: «Как хорошо. Хорошо, хорошо, хорошо».

Эмиль хотел, чтобы прекратились мои капризы: нытье о Норе, вспышки гнева, «эмоциональная нестабильность». Я пыталась взять себя в руки. Пыталась, пыталась, пыталась. Он не понимал, почему у меня не получается, я тоже этого не понимала. Эмиль говорил, что мне нужно покончить с этим и ради него, и – как великодушно с его стороны – ради меня самой. Он часто повторял это разными словами при разных обстоятельствах, одновременно злобно, отчаянно и рассудительно. Но на меня – безумную женщину, которую следовало бы запереть на чердаке, – ничего не действовало.