Меж двух мундиров. Италоязычные подданные Австро-Венгерской империи на Первой мировой войне и в русском плену

Отвергая ирредентистскую перспективу, социалистические лидеры Триеста Валентино Питтони и Анджело Виванте подчеркивали также экономические связи Триеста с Австрией. Интересы города и его рабочих были бы скомпрометированы изменением суверенитета, которое превратило бы крупнейший порт обширной империи в маргинала[90]. Эти соображения были аналогичны рассуждениям трентинцев-крестьян, считавших, что для сельскохозяйственной продукции Трентино австрийский рынок являлся гораздо более восприимчивым, чем итальянский.

Если мы оставим границы официальных позиций отдельных партий, чтобы задаться вопросом о национальных чувствах населения в целом накануне войны, мы рискуем вступить на трудную и лишь частично изученную почву. Нет недостатка в признаках экспансии итальянского национализма за пределы элиты[91], но по-прежнему сложно сформулировать общее суждение об успехе национальных призывов в широких слоях населения. Более энергичные процессы национализации имели место там, где носители итальянского языка ежедневно соперничали и сталкивались с другими этносами, прежде всего, в Приморье, где, кроме антиавстрийских настроений, были сильны и антиславянские. Но и в широких слоях трентинского населения не было недостатка в оппозиции, способной обострить и национальную чувствительность. Представим себе студентов университетов, которые стали жертвами дискриминации в австрийских городах, а также самых бедных иммигрантов к северу от Бреннеро, изгоев, часто высмеиваемых из-за того, что они говорили на другом языке, из-за их плохого знания немецкого. Они, возможно, уезжали из своего края, чувствуя себя тирольцами, а возвращались туда, напротив, обретя понимание того, что они итальянцы, потому что так они были определены за пределами Трентино[92].

Тем не менее, всё еще трудно установить, какими были национальные чувства низших классов до 1914 г., особенно из-за отсутствия адекватных источников. Только после войны вышло огромное количество автобиографических сочинений, которые могли предоставить нам информацию о национальном настроении народных масс[93], отсутствовавшую в предыдущий период. Безусловно, четкий и абсолютный контраст между «австрофилами» и ирредентистами весьма схематичен. Ирредентист из Трентино Джованни Педротти в конце 1914 г. провел опрос общественного мнения трентинцев по национальному вопросу, который он затем передал Генеральному штабу итальянской армии. По его мнению, жителям Трентино, «думающим по-итальянски» вместе со «всем культурным элементом, всеми ремесленниками, большим количеством служащих», противостояла масса сельского населения, «бедных, грубых и невежественных людей», которые «под влиянием священников продолжали быть преданными [австрийскому] правительству»[94]. Согласно Педротти, с одной стороны, были «чистые» итальянцы, с другой — «австрофилы», разделенные четкой демаркационной линией, определяемой классовой принадлежностью. Однако этот портрет крестьянских масс представляется упрощенным: они изображаются как суеверные, узколобые и фанатично преданные Австрии. За этой симпатией к Вене в действительности были спрятаны убеждения более сложные, мотивированные различными импульсами. Во многих случаях лояльность Габсбургам среди крестьянских масс представляла собой форму реакции на растущую проитальянскую активность буржуазных классов, на враждебность этих классов по отношению к народным организационным формам, таким как «белый» католический кооперативизм, а также в целом к религиозным традициям[95]. Контраст между ирредентистской буржуазией и сельскими лоялистами питался экономическими, культурными и политическими причинами, где объединение за или против Австрии было просто лакмусовой бумажкой. Национальный элемент при этом не всегда вырисовывался и не стоял бесспорно в центре столкновения.