Меж двух мундиров. Италоязычные подданные Австро-Венгерской империи на Первой мировой войне и в русском плену

Призыв не забывать итальянцев, проживающих за границей, питало также опасение, что против них предпринималась преднамеренная политика денационализации. Рождение королевства Италии и последующая передача ему Венето заставили Вену занять обеспокоенную и воинственную позицию по отношению к притязаниям италоязычных активистов. Всем было очевидно, что существование итальянского национального государства вблизи границ сыграет свою роль в привлечении к нему италоязычных общин, и это могло бы вновь привести южные края империи к кризису. По этой причине, в ноябре 1866 г., по горячим следам проигранной войны, совет министров Австрии обсудил «меры против итальянского компонента в ряде регионах Империи» лично с императором, приказавшим «стремиться к германизации или славянизации, в зависимости от обстоятельств, областей, о которых идет речь, со всей энергией и без всякого пиетета»[76]. Однако в свете конкретной политики, проводимой в Трентино, Приморье и Далмации, намерения Франца-Иосифа следует рассматривать скорее как эмоциональную реакцию на потерю Венето, а не как последовательный проект интервенции. В следующем году конституционный закон о правах граждан также гарантировал итальянцам полное уважение их прерогатив в плане языка и образования, так что угрозы, выдвинутые в совете министров, не были реализованы ни в действиях, ни в положениях закона[77].

Несмотря на широко распространенную предрасположенность к антиавстрийским настроениям, немалая часть правящего класса Италии, однако, считала более плодотворным обозначить проблему неосвобождённых земель на дипломатическом уровне, полагая, что она может получить будущую территориальную компенсацию в обмен на расширение сферы австро-венгерского влияния на Балканах. Для других было просто более полезным и разумным развивать дружбу с Австрией, чем продолжать провозглашать зажигательные ирредентистские цели. По словам Сиднея Соннино, будущего министра иностранных дел во время мирового конфликта, Трентино, безусловно, был итальянской территорией, но носителем для Италии «слишком малых интересов по сравнению с теми, что представлены нашей искренней дружбой с Австрией», в то время как притязания Триеста, смешанного города, представляло собой «натяжку принципа национальности»[78]. Также на основании этих соображений возникло соглашение Тройственного союза в 1882 г., которое в последующие годы, особенно при правительствах Франческо Криспи, привело к ослаблению ирредентистской страсти у итальянских политиков[79].

Для Криспи приоритетной была перспектива колониальной экспансии, возможная только при прочной позиции на шахматной доске международных альянсов. За это он осуждал ирредентизм как «самую губительную ошибку в Италии»[80], ведущую к национальной изоляции и, следовательно, к неспособности проводить наступательную внешнюю политику. Поэтому Италии нужно было думать не столько о Тренто и Триесте, сколько об Африке. Но даже частично скрытая, ирредентистская традиция все-таки сохранилась в залах заседаний парламента и за их пределами, готовая к тому, чтобы в конце XIX в. закрепиться на новой карте итальянского национализма, который, забыв унижение, перенесенное в Адуа[81], предвещал новую славу стране благодаря грядущим завоеваниям[82].