Электронная книга - «Умру и буду жить (СИ)». Краткое содержание книги:
— Ты не должен был выходить! Не нужно переоценивать меня, за мной нет никаких особых криминальных авторитетов, я не смогу вытащить тебя из лап этого сутенёра. Ты мне обещал! Я тебе звонил, а ты не брал трубку! Я сорвался из Питера, и, блядь, тебя нет! Я думал, меня инфаркт хватит! А он даже не может толком сказать, где был!
— Мне нужно было решить свою личную проблему, она тебя не касается!
— Меня всё касается, я, в конце концов…
— Что? Купил меня? Так пользуйся! Разговоры не разговаривай! — я отклячиваю зад, призывно дёргаю мышцами ягодиц. — Только кондиционер выключи, а то собачка чихать начнёт!
Он нависает надо мной и без всякого придыхания, равнодушно объявляет:
— Ты будешь так лежать, пока не скажешь, где был. Бить я тебя не могу, я обещал тебе. Но другого способа вытянуть из тебя правду я не вижу. Начинать расследование — занятие тягомотное, да и стыдно мне к Дамиру с этим обращаться.
На меня находит ослиное упрямство. Да ещё и обида, да ещё и усталость — всё вместе. Не дождёшься, фашист! Я хотел спать? Вот и буду спать! А ты карауль.
— Значит, молчишь? Ну, молчи… — Мазур отошёл от кровати, хлопнула дверь на лоджию, и через некоторое время до меня донёсся тонкий запах курева. Я решил стоически выдержать экзекуцию. Попытался лечь поудобнее, но с прикованными руками неудобно по-любому. Подогнул под себя ноги, чтобы сохранить тепло. Но так ещё хуже! Холодный воздух обхватывает с обеих сторон, проникает внутрь, леденит пальцы. Да ещё и простыня шёлковая, никакого тепла от неё. Надо расслабиться, и сон придёт, усталость победит дрожь, бессонная ночь одолеет холод. Расслабляюсь и чувствую, что леденеет спина и задница. Я охлаждённое мясо цыплёнка — нежное и ценное. Я коченею, я — труп. Олесю тоже было холодно? Меня сотрясает спазм. Нет! Даже думать об этом не буду! Стараюсь лечь на бок, подтягиваюсь к спинке кровати ближе, скручиваюсь в калачик. Но впечатление, что кондиционер направлен именно сюда. Разворачиваюсь обратно, сохраняя тепло. Утыкаюсь холодным носом в руку. Кашляю. Кашляю громче, может, Мазур услышит. Я-то точно услышал, как он на лоджии шуршит бумагой, книгу или журнал читает? Образованный зэк! Потом ещё закурил. Как обидно! Как глупо! Что за упрямство? Надо рассказать, он поймёт! Это надо всё рассказывать… Нет, не буду. Не сутки ведь я буду тут лежать! Всё равно он меня расцепит, а я в ответ игнор ему! Казлу! Побоится опаску мне предложить в следующий раз! И уснуть не могу. Меня трясёт. Кашляю. Чихаю. Шмыгаю носом. И в процессе этого истеричного соплеотделения понимаю, что течёт не только из носа, течёт из глаз. Вытекает струйкой жалость к себе. За что?
Звук открывающейся двери. С улицы напахнуло летним теплом. Я поспешно отворачиваю лицо. Я гордый, блядь, реветь при нём не буду. Не дождётся!
— Не спится?
— Мне холодно, - огрызаюсь я на ехидство Мазура, но не выдерживаю, шмыгаю носом, да и голос плаксивый.
Мазур тут же подскакивает к кровати, садится на край, пытается меня повернуть на себя. О боже, какие у него горячие руки! Трогай меня! Но рожу отворачиваю. Мазур сильнее, он выворачивает голову за подбородок и с отчаянием кричит:
— Ты плачешь? Какого хрена! Почему нельзя ответить мне? — он наваливается на меня сверху, кайф: живое, тяжёлое, подвижное одеяло со злым голосом: — Говори! Говори, где ты был?
И я от этих его телодвижений, от этого участия, от этого отчаяния заревел ещё сильнее. Теперь уже не стыдно, у меня что-то прорвало, раскрылись хляби — и влага наводнила весь мир. А этот ревнивый придурок шепчет в меня:
— Говори мне, говори… Где ты был?
— В Смо-о-олен… ске… У ро-о-оди…телей…
— Зачем? Только не ври! Я знаю, что ты с ними не общаешься! — Мазур уже расстёгивает наручники.
— Н-н-на п-п-похорона-а-ах-х-х… ы-ы-ы…
— Тихо-тихо. Сейчас согрею, — Мазур тащит с пола одеяло, разворачивает меня, усаживает, кутает, прижимает к своему горячему телу. — Значит, Олесь сдох?
— А т-т-ты… ы-ы-ы… Олеся знаешь? Ы-ы-ы…
— Лично не знаю. Но кое-что о тебе узнавал. Знаю, что у тебя есть брат, что на два года младше, что зовут Олесь, что он очень проблемный, наркоман. Знаю, что у вас был какой-то скандал в семье и в городе, и ты уехал, с семьёй не поддерживаешь отношений. Что твоя мать…
— Ы-ы-ы… она кричала мне, она кричала, что это я виноват! Что это я-а-а-а убил Леся… Она кричала мне, что я не её сы-ы-ын. Но я, наоборот, я тогда спасал его! И папа, он хотел меня ударить на кладбище. Андре-е-ей… за что?
Мазур нагибается, достаёт из тумбочки фляжку, раскручивает пробку, подносит к моим сопливым губам:
— Глотни! Ещё!
— Не-е-е-е хочу-у-у…
— Надо!
Глотаю, и из носа дух огненный вырывается, кашляю, трясусь. Тихая истерика. Мазур укачивает меня:
— Тс-с-с-с… всё наладится… тс-с-с-с… всё будет хорошо… тс-с-с-с… — он даже начинает мычать что-то вроде колыбельной. У меня оживают одна за другой части тела. Чувствую щекой, как бьётся его пульс на шее. От него пахнет сигаретами. Андрей начинает вытирать мне лицо одеялом. Целует меня в лоб несколько раз. — Если уж я у тебя один остался, не ври мне. Почему тебя обвиняют в его смерти?
— С Олесем с детства носились, он больной родился… Вернее, не больной, у него была заячья губа и одна нога короткая. Лицо ему кроили, потом деньги бахнули на операцию. Есть такая — по удлинению кости. Конечно, его жалели, он и в садик не ходил, да и в школе в основном на домашнем обучении. Ребята его дразнили, у него же швы на верхней губе. Очень некрасиво. Олесь психовал, но даже сдачи не мог дать: постоянно по больницам, тело дряблое без спорта. Я же, наоборот, пользовался успехом, весь из себя затейник и лидер. Леся таскал повсюду за собой. Друганы морщились, но мирились с этим. Олеся не любили, он капризный был, все лучшие кусочки за столом себе забирал, лучшие места в зале должны были быть его, на лодках ездили, так он никогда за вёсла не брался. Образ несчастного больного, которому все должны. И если дома это воспринималось как должное, то среди сверстников… сам понимаешь. Я видел это, но что я мог сделать… Короче, я был в выпускном классе. Борогозил, отрывался в клубах, не учился ни черта, только на курсы в архитектурку ходил, чтобы поступить. Однажды вляпался в интересную компанию, ребята старше меня, но приняли как родного. Дали попробовать дури. Там были амфетамины, они их спидами называли. Как примешь, то готов оттягиваться всю ночь, и никакой депрессухи. Ты всем друг, тебе все рады. В общем, по обыкновению, я в этот клубешник Олеся притащил. У него очередной припадок тоски образовывался. Он тоже попробовал спиды. В этом и есть моя вина. Не доглядел за братом. Я же старший, с меня всегда спрашивали за него. Он расшибётся — а мне влетало, почему не доглядел, зачем на горку пошли. Он подрался — меня ругают, где ты был, когда брата обижали. У меня амфетамины как-то не попёрли, мне после второго раза так плохо стало, что охотку сбило, да и с ребятами этими стал меньше общаться. Была причина. А Олесь… Он подсел. Я действительно виноват. Я же знал. Но покрывал его походы в клуб, скрывал от родителей. Я, если честно, не понимал, что всё это слишком серьёзно. А потом у него булимия началась, бессонница. Стал деньги тырить у родителей. В общем, весь набор. Вскрылось всё как раз после моего выпускного. И конечно, виноват был я! А тут ещё фотки мои, где я весь в сперме, голый, улы-ы-ы-ы… баю-у-усь…
— Тс-с-с-с… Уже всё прошло, уже всё прошло… глотни, — Мазур опять поит меня ужасно-огненным пойлом. — Тебя выгнали родители?
— Да. Они решили, что я его подсадил на наркотики. Они решили бороться за него. А я, распутная шлюха, только мешаю, я Олеся тащу в ад.
— И всё это время ты ни разу не разговаривал с матерью?
— Разговаривал. Всегда заканчивалось плохо. Пару раз меня вызывали в Смоленск искать Олеся. Я находил и вновь был не нужен. Они отчаялись, их можно понять. Прикинь, подарок: один сын — шлюха, другой — наркоша. Мама состарилась раньше времени, она просто от горя была не в себе. Год назад Олеся лечили, он уже на героине сидел. Отец бизнес продал, дачу: всё пошло на клинику. И видишь как… Мне его одноклассник позвонил, как только ты уехал. Я и сорвался…