Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция [Не менять название! Перенос части названия книги в это окно полностью удаляет эту часть названия из дескрипшена книги при скачивании!]

Можно предположить, что политизированное сознание двора отчасти передалось всей стране. По мере того, как среди недовольных аристократов и дворян в парламенте и графствах росло чувство общности, сама Англия стала восприниматься как республика, где отношения между сословиями и правителем оказывались подвижны и подвержены превратностям фортуны. Их можно было описать в категориях, близких Макиавелли. Но здесь мы должны по-прежнему соблюдать осторожность в выборе формулировок. Прежние речевые модели, построенные на средневековой картине власти, нисходящей от Бога и определяющей каждому представителю иерархии его место, еще оставались влиятельными. Как следствие, республиканское мировоззрение медленно и постепенно двигалось против основного течения. Когда нам встречаются – а они встречаются – высказывания, носящие на себе явный отпечаток мысли Макиавелли, возникает новое затруднение: они могли быть пропущены через фильтр еще одного политического языка, известного как тацитизм, чье отношение к макиавеллизму неоднозначно822. Сторонники тацитизма принимали власть государя как естественную или по крайней мере признанную, а не как следствие нововведений. Поэтому они разделяли общее порицание Макиавелли за его скептический, почти атеистический, взгляд на авторитет. Однако в центре тацитизма стояли отношения между, с одной стороны, придворными, членами сената, другими аристократами и, с другой, завистливым и подозрительным государем, в связи с чем он мог опираться на представленные у Макиавелли способы изображения беспокойного и опасного мира политики, но составлявшего часть универсальной структуры власти. С точки зрения тацитизма государю подобало быть подозрительным, ибо он обладал естественной и законной властью над людьми, такими, какими позволял им быть реальный (или падший) мир. При этом правитель мог оказаться не в силах умерить свою подозрительность, и, как следствие, она могла доходить до крайности и разрушать его естественный и законный авторитет, – завистливость тиранов почти вошла в поговорку. Генрих VII представал в изображении Бэкона монархом, которому в целом удавалось сдерживать свою подозрительность, однако мы неоднократно читаем: поскольку вельможи этого короля не опасались его гнева, они не взаимодействовали с ним больше, чем того требовали их обязанности823.