Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция [Не менять название! Перенос части названия книги в это окно полностью удаляет эту часть названия из дескрипшена книги при скачивании!]

Подлинный макиавеллизм должен, вероятно, обнаружиться там, где политическое сообщество окончательно осознает, что его vita является activa, и создает собственную мораль. Между тем первые английские последователи Макиавелли были придворными. Англия после Реформации все еще оставалась монархическим обществом. Монарха окружал социальный микрокосм, представителям которого в наибольшей степени было свойственно осознавать себя как индивидов, активно участвующих в управлении государством. В идеале двор видел себя платонически, в виде системы чинов и планет, вращающихся по назначенным орбитам вокруг расположенного в центре Солнца. Даже когда стало очевидно, что Гринвич и Уайтхолл – это не прекрасные и безвредные города вроде Урбино, а беспокойные, безжалостные и садомазохистские водовороты власти, то прежние представления не изменились: Колесо Фортуны оставалось символом жизни придворного в устойчивом средневековом смысле. Он падал лишь потому, что пытался подняться выше. Но за этими текстами обнаруживается точка зрения (которую Августин и Боэций смогли бы понять, хотя и отвергли бы), согласно которой придворный едва ли мог вести себя иначе. Он обладал своим virtus и ingenium820, которые побуждали его действовать, искать одновременно службы и власти и делали его уязвимым для fortuna. Чем явственнее это осознавалось, тем в большей степени двор превращался в мир с собственными нравственными законами, а придворный в силу своей природы сталкивался не только с опасностями такой жизни, но и с ее нравственными дилеммами. Пóзднее, относящееся к эпохе Карла I выражение этой рефлексии можно найти в пространном письме, написанном сэром Эдвардом Стэнхоупом Уэнтуорту, когда тот собирался занять пост Лорд-лейтенанта Ирландии821. При дворе Елизаветы и Якова было создано немало достопамятных сочинений, свидетельствующих об отвращении и восторге в отношении рассматриваемого нами хода мысли. Однако ни одно пособие или учебник по придворной жизни не поднялись на ту высоту политического анализа, какую мы видим у Макиавелли или Хань Фэя. Как политическое сообщество двор не был вполне естественным для человека явлением; он опирался на слишком малое число способностей слишком небольшого числа людей. Только республика представляла собой полноценный нравственный вызов.