Другая музыка нужна

— А ну, подсаживайся-ка сюда! Не помнишь меня?

— Нет.

— На улице Петерди… Ну!.. Приказчикова жена… Пообещала, что землю дадут после войны.

Пишта Хорват сперва недоверчиво поглядел на Новака, потом воскликнул:

— Господин капрал, это вы?

Новак взял одеяло у Дембо, им тоже покрыл спящего Антала Франка, который не казался мертвым только потому, что часто дышал, судорожно ловя ртом воздух.

— Сядем в сторонку, не будем ему мешать, — сказал Новак. — Много вас народу приехало?

— Тысячи полторы. И офицеры тоже. Есть один очень порядочный. Пришел к нам в вагон, стал беседовать с нами, а этому бедняге, — и он указал на Франка, — принес еду, лекарство. И так он с ним обращался, будто давным-давно его знает. Сам он трансильванский. Ростом не больно высокий, но крепкий такой. Сказал нам: «Не беда, будет еще хуже, но потом и лучше будет». И засвистел. Когда прощался с нами — потому что от станции Урга до Томска мы, солдаты, пехом перли, — так вот, когда прощался, сказал, что навестит нас.

Шимон Дембо спросил Пишту:

— Он что, социалист?

— Кто его знает! Люди в плену разные. Про это нам не докладывал. Сказал только, чтобы мы не поддавались и что родина наша не родина нам, хоть и земля родная, коли с нами обходится не так, как родимая матушка. Что не родина она, а только государство, вот и топчет нас… Поняли, господин капрал? Вернее сказать, что на войну нас гонит, хотя, кажется, какое нам дело до Франца-Иосифа, и до господ, и до графов Карои, — вернее сказать, если и есть дело, так только одно: чтоб их чума заела!

Пишта Хорват вдруг совсем изменился. Повзрослел сразу — теперь и усы торчали у него будто по праву. Он схватил руку Новака повыше локтя, сжал ее, словно думая, что Новак так легче поймет.

— И еще сказал, что господа платят меньше, чем нам положено, — вернее сказать, работаем мы больше, чем нам платят, а разницу они себе в карман суют: а еще и государство отбирает из того, что нам осталось; сказал, что государство в руках господ, поняли, господин капрал? — крикнул Пишта Хорват Новаку. — Что, если кто против него идет, тому государство велит по морде надавать, в тюрьму велит сажать, расстрелять велит, повесить. И еще он сказал, — потому что меня он любит, я ведь рассказал ему про своего братана, про Мурманск, и с тех пор он Пиштой зовет меня, — так вот он сказал, что и в плену только бедные солдаты страдают да гибнут, что офицеры наши и здесь господа, потому что, мол, «ворон ворону глаз не выест», и что Франц-Иосиф, что Николай II — одна собака; что нам, солдатам, надо держаться вместе, потому что бедняку только бедняк поможет, все равно, русский он или мадьяр, что бедняку легко с бедняком помириться, только с богачами не помирится он никогда. Поняли, господин капрал? — крикнул он снова Новаку.

— Так и сказал? — с напускным удивлением воскликнул Новак. — Да неужто? — и погладил руку Пишты Хорвата.

— Ей-богу! Не верите? Хотите, поклянусь?.. Так зачем же шутите тогда? То же самое говорил и Тамаш Пюнкешти, у которого я жил в Пеште, покуда его полиция не забрала.