Рассвет

— Полагаю, оно здесь, мистер Каресфут?

— Что? Что — здесь?

— Тело.

— Да.

— Позвольте мне взглянуть на него.

Филип помедлил с минуту, а затем повел ее в свой кабинет. Труп лежал на столе в том же положении, в каком его вытащили из воды; с мокрой одежды все еще падали прямо на пол тяжелые капли воды. Сегодня вечером тело Джорджа должны были перевезти в Роксем, где ему предстояло дожидаться завтрашнего дознания. Ставни в комнате были закрыты, чтобы полумрак сгладил жуткое зрелище, но даже при столь скудном освещении леди Беллами могла различить каждую деталь его очертаний, четко обозначенных влажными пятнами на простыне, небрежно наброшенной сверху. На стуле рядом со столом, возле самой головы Джорджа, лежал труп собаки, все еще крепко вцепившись зубами в руку мертвеца — создавалось впечатление, что мертвый пес собирается взобраться на стол. Мертвую во всех смыслах хватку мощных челюстей невозможно было ослабить, не разрубив собачий череп, но делать это до окончания следствия сочли нецелесообразным.

В дверях Филип остановился, как будто не собирался входить.

— Входите же, — сказала леди Беллами, — вы, разумеется, не боитесь мертвеца?

— Мертвых я боюсь гораздо больше, чем живых, — пробормотал Филип, но все же вошел и прикрыл за собой дверь.

Как только ее глаза привыкли к сумраку, леди Беллами подошла к телу и, откинув простыню, долго и пристально смотрела на изуродованное лицо, на губах которого все еще стояла кровавая пена.

— Вчера вечером я сказала ему, — сказала она, наконец, Филипу, — что мы никогда больше не встретимся при жизни, но я не думала, что увижу его так скоро. Знаете ли вы, что когда-то я любила все это… этот извращенный мозг, направляемый единственной волей, перед которой я когда-либо склонялась? Но любовь ушла навсегда прошлой ночью, цепь порвалась, и теперь я могу смотреть на него без единого вздоха или сожаления, не испытывая ничего, кроме, разве что, отвращения. Вот лежит человек, который погубил меня — вы знали об этом? Мне все равно, кто теперь это знает… он погубил меня сознательно и хладнокровно, не заботясь ни о чем; вот он, мой суровый надсмотрщик, которому я служила столько лет… негодяй, толкнувший меня против моей воли на мое последнее преступление, ставшее одновременно и моей наградой. Собака отдала ему должное; смотрите, ее зубы все еще держат его, возможно, так же крепко, как воспоминания о его преступлениях удерживают его там, куда он ушел. Пожалеть его? Оплакивать его? О, нет! Я могу только проклинать его, ибо он лжец, злодей, чудовище, дьявол — вот кем он был!

Она замолчала, и даже в тусклом свете Филип видел, как вздымается ее грудь и как вспыхивают от возбуждения огромные глаза.

— Не надо так говорить о мертвых, — тихо сказал он.

— Вы правы, — ответила она, — он вышел за пределы досягаемости моих проклятий, но мысль обо всех страданиях, которые я перенесла от его рук, на мгновение свела меня с ума. Прикройте его снова, прикройте это мерзкое тело, удерживавшее еще более мерзкую душу; одно уйдет в землю, другая — в назначенное ей место, юдоль скорби. Как это происходит?.. Возмездие за грех — смерть… Да, это верно. Он мертв; первый удар пришелся на него, это тоже верно, и я вот-вот умру… а вы? Что будет с вами, Иуда и заговорщик, а? Вы же не думаете, что сможете спокойно наслаждаться своими кровавыми деньгами?