Расставание в голубом. Глаза с желтизной. Оранжевый для савана

— Я вам очень благодарен. Как мне отыскать его?

— Идите до вершины и спуститесь до самого конца, туда, где дорога загибается, чтобы повернуть обратно и сделать петлю. Там от поворота отходят две грязные дороги. Его — та, что дальше от берега. И идти к нему оттуда километра полтора, все вместе — километра три. Единственный дом на дороге.

Я не увидел коттеджа, пока не прошел последнего изгиба дороги, а потом он показался между деревьями метрах в пятидесяти. Когда-то был желтым с белой отделкой, но теперь большая его часть посерела от непогоды, доски перекосились и разошлись. Крыша, покрытая гонтом, тоже покосилась, двор зарос. Но над всем этим ярко сверкала блестящая телевизионная антенна, вытянувшаяся в голубое небо. На верхушке сидел с трудом балансировавший пересмешник, выводя мелодичные трели. Большой «лендровер», новенький, но весь покрытый сухой грязью, стоял сбоку под навесом.

На тяжелом специальном лодочном трейлере возвышалась привязанная к нему огромная красивая моторная лодка. Под углом к трейлеру и почти напротив ступенек осевшего крыльца был припаркован белый «линкольн-континенталь» с четырьмя дверьми. Открытый, последняя модель, но пыльный, с помятым сзади крылом и выбитыми задними фарами. Вокруг валялась такая коллекция железа, будто великовозрастное дитя устроило себе счастливое Рождество. Чем ближе я подходил, тем больше видел признаков запущенности. Приблизившись, заглянул в скиф. Он был дополнительно оснащен, включая одну из лучших моделей береговых радиопередатчиков. Но птицы по-королевски покрыли круглыми пятнами голубой пластик сидений, а грязной дождевой воды в нем скопилось столько, что она закрыла днище и виднелась над досками настила.

Я и не представлял себе, что Бу Уаксвелл может располагать такими большими кредитами. По моим оценкам, игрушек во дворе набралось по меньшей мере на двадцать пять тысяч долларов. И в доме, видимо, еще больше. Дети, у которых много игрушек, забывают о них.

Вскрикивал пересмешник и гудели насекомые, нарушая утреннюю тишину. И я нарушил ее, встав в десяти метрах от парадной двери и проорав оттуда:

— Уаксвелл! Эй! Бу Уаксвелл!

Через несколько минут я услышал внутри грохот и увидел смуглое лицо в грязном окошке. Потом дверь открылась, и на крыльцо вышел мужчина в грязных штанах цвета хаки, босой, голый до пояса. Черные густые курчавые волосы, черная подушка шерсти на груди. Голубые глаза, желтоватое лицо. Татуировка. Все как и описал Артур. Но описание Артура не передавало главной сущности этого человека. Возможно потому, что Артур просто не знал, как это назвать. На плечах Уаксвелла выпирали бугры мощных мускулов, но талия располнела и уже начала приобретать мягкость. Его поза, повадки, выражение лица имели тот упрямый вид, что присущ забавной театральной смеси иронии и жестокости. Богарт, Гейбл, Флинн…[18] У них был тот же аромат, та же потрепанная праздная грубая животная чувственность, безмерность плоти. Женщины, чувствуя, что он за тип, и понимая, как небрежно их используют, все равно принимают таких и соглашаются быть с ними лишь по той простой причине, что не в состоянии ни дать точного определения своему ответному чувству, ни противостоять его напору.