Заговорщики Гора

Спереди, от первого фургона донёсся зычный голос Трачина. Фургоны вот-вот должны были начать движение. Джейн и Ева, одетые в короткие туники и плотно облегающие шеи ошейники, уже были прикреплены цепями к кольцу на задке последнего в караване фургона. Лишь мои запястья, хотя и закованные в наручники, всё ещё не были на цепи.

Я услышала приближающиеся шаги.

Я узнала эти шаги сразу. Это были шаги того, под чью опеку меня передали! Немедленно опустившись на колени, я подняла закованные в наручники запястья и, подняв на него полные слёз глаза, умоляюще протянула руки к нему. Скованными руками указав на рот, я просительно проскулила. С той ночи в пага-таверне, когда на меня была наложена модальность немой рабыни, не прошло и суток, а мои страдания уже стали невыносимыми. Впрочем, страдать я начала практически с самого первого момента, вчера ночью в таверне. По пути к фургонам молчание для меня стало уже настолько невыносимым, что когда на мои ноги возвращали кандалы, я снова и снова ясно попыталась дать понять своё истинное раскаяние, и решимость в дальнейшем быть более приятной. Мне отчаянно хотелось поговорить с ним, вернуть себе его расположение, выразить мой позор и горе от моего прежнего зазнайства, неподобающей мне гордости и дерзости. Мне дико хотелось склониться перед ним, лечь перед ним на живот, покрыть его ноги поцелуями, вымолить у него прощения. Я носила ошейник! И я подвела его! Я что, решила, что я свободная женщина? Я больше не была свободной женщиной, если я вообще когда-либо была таковой. Я была рабыней и сознавала себя рабыней. И при этом я оказалась плохой рабыней. Я посмела вызвать недовольство! Как я могла забыть о том, что я принадлежала своему ошейнику? Да, я знала, что принадлежала ему. На Горе я изучила это более чем хорошо. Разве я не знала, как следует вести себя той, кто носит ошейник? Да, отлично знала! Тогда, как я могла повести себя столь неосмотрительно, столь по-дурацки, глупо, ужасно? Я умоляла его, насколько можно было умолять без слов. Но мои мольбы были оставлены без внимания. Господин Десмонд наотрез отказался смягчаться. Полагаю, что довольно трудно будет объяснить тому, кто никогда не бывал в такой модальности, кому никогда не затыкали рот «желанием владельца», насколько мучительным это наказание может стать для женщины, особенно для рабыни, самой беспомощной и уязвимой из женщин. Мы же не мужчины, природа не наделила нас ни их большими телами, нам далеко до их силы и свирепости, выносливости и стремительности. Мы другие, кардинально другие! На что мы в своих ошейниках можем рассчитывать, какие средства у нас остались, с помощью которых мы могли бы достигать наших целей? У нас есть наша незначительность, наша мягкость, остроумие, красота и наша речь. Разве наша речь не восхитительна? Разве она не дарит удовольствие и радость? Разве она не является нашей отдушиной и подарком, нашим оружием и инструментом? Ведь это то, посредством чего мы можем выразить свои чувства, поведать о своих надеждах, поделиться страхами. Посредством речи мы можем излить душу, рассказать о проблемах, сообщить о желаниях и потребностях, умолять, подлизываться, влиять. Благодаря языку мы можем попросить о милосердии, надеясь быть услышанными и понятыми, надеясь умиротворить этих больших и опасных животных, которым мы принадлежим. Лишившись речи, мы становимся крайне беспомощными, мы даже не может толком объявить о своей готовности сдаться и подчиниться. Как вообще без этого можно выражать признательность и наилучшим образом служить нашим владельцам? Можно ли без этого выразить нашу любовь?