Электронная книга - «Николай Анциферов. «Такова наша жизнь в письмах». Письма родным и друзьям (1900–1950-е годы)». Краткое содержание книги:
Николай Павлович Анциферов (1889–1958) — выдающийся историк и литературовед, автор классических работ по истории Петербурга. До выхода этого издания эпистолярное наследие Анциферова не публиковалось. Между тем разнообразие его адресатов и широкий круг знакомых, от Владимира Вернадского до Бориса Эйхенбаума и Марины Юдиной, делают переписку ученого ценным источником знаний о русской культуре XX века. Особый пласт в ней составляет собрание писем, посланных родным и друзьям из ГУЛАГа (1929–1933, 1938–1939), — уникальный человеческий документ эпохи тотальной дегуманизации общества. Собранные по адресатам эпистолярные комплексы превращаются в особые стилевые и образно-сюжетные единства, а вместе они — литературный памятник, отражающий реалии времени, историю судьбы свидетеля трагических событий ХХ века.
Из Ленинграда — гробовое молчание. Ты веришь в мою счастливую звезду. И я, друг, верил в «исключительность своей судьбы» — до 1919 года. С тех пор эта вера пошатнулась. Что-то от нее все же осталось. Последние письма Сережи очень трогали меня непривычными для него нотами откровенности и нежности. Меня тянет к этим письмам. Но я боюсь еще касаться их.
Ты, видимо, не имеешь вестей от Елены Михайловны и много думаешь о ней[815]. А жизнь течет, и новые жизни назревают. Как у тебя? Очень тревожно думать о твоей Тане. Спасибо за твои хлопоты.
Не мог бы ты узнать адрес Глеба Анатольевича Бонч-Осмоловского[816]. Привет Павлику от нас.
Твой Н. А.
26 апреля 1942 г. Москва
Дорогой мой Гогус,
Светик умер. Накануне было письмо от Татьяны Борисовны. Она писала: «Светик изумительно относился к Марии Сергеевне и Кате. Если кто-нибудь по-настоящему помогал им за эту осень, так это он: и дров привез, и мясо раздобыл 3 кило, и пропуск в столовую устроил»[817].
Это последняя отрадная весть о нем. Ночью видел его ясно во сне. Он лежал с закрытыми глазами. Утром пришел Федор Алексеевич Фортунатов и привез известие. Умер он от воспаления легких. Писем от меня давно не имел и очень тосковал.
Вот и все.
Обнимаю тебя, мой мальчик.
Твой НАнц
17 мая 1942 г. Москва
Дорогой мой Гогус, получил твое хорошее письмо. Спасибо. Очень встревожены мы оба болезнью Павлика, мы надеемся, что ты уже написал нам о ходе болезни, и верим в добрые вести. Сам же ты писал, что врач считает: болезнь протекает в легкой форме. Очень поразило меня известие о смерти Елены Михайловны[818]. Я понимаю твою двойную печаль.
Но, Гогус, когда хоронишь любимого — можно ли думать о нем без угрызения совести, без сознания, что не сделал и не делал всего, что требовал лучший долг, который лежит на нас: долг любви. Есть еще стыд — стыд перешагнуть через свежую могилу, чтобы продолжать свою дорогу жизни. Как он меня терзает теперь! У тебя есть утешение — ты повидал свою мать после мучительной разлуки. Пусть эта радость свидания потом омрачилась. Но она была. Ты мать свою похоронил. У тебя есть могила. Всего этого я лишен. Теперь все твои силы принадлежат твоей молодой семье. Их у тебя мало, а жизнь требует много.
Очень тревожно за тебя и за вас. Только бы у вас хватало сил — у вас есть будущее. Есть ли оно у меня. Я теперь ничего не знаю. Но у меня есть прошлое — полное таким светом, который победит любой мрак, и есть всяко со мною любящий и понимающий друг, моя Соня.
Обнимаю вас.
Твой НА.
Получен ли тобою портрет Светика?
28 мая 1942 г. Москва
Дорогой мой Гогус,
Твое последнее извещение очень успокоило меня. Надеюсь, что все обойдется и ты, вернувшись к своим трудным будням, после всех пережитых бед и тревог, — будешь их еще больше ценить.
Посылаю тебе снимок с Татьяной Николаевной и Светиком. Это памятное для меня лето 1921 — это была заря нашей возрожденной жизни[819] — окончившейся в 1929 году. Я очень люблю эту карточку, и мне хочется, чтобы она была у тебя. Ты принадлежишь к тому уже немногому, что у меня осталось в жизни.
Работаю опять над Герценом. В июне у меня очень ответственный доклад о его стиле в Союзе писателей. Надо работать. Надо преодолевать оставшееся время — именно работой. А мое прошлое никогда не померкнет. А в моем настоящем все же еще остались источники тепла, согревающие душу, которой подчас бывает очень холодно. Помнишь слова Адриана о своей душе — rigida, но я никогда не скажу nudula[820].
Привет твоим. Пиши чаще о здоровье всех твоих.
Твой НАнц
28 июня 1942 г. Москва
Мой дорогой Гогус, как я благодарен тебе за присланный гонорар. Признаюсь, у меня была мысль написать тебе, чтобы ты оставил его себе до лучших времен, но я колебался, т. к., несмотря на все благоприятные данные, все же не был уверен в напечатании моей новой книги. Я уже видел после чрезвычайно хвалебного отзыва редактора, имеющегося у меня в письменной форме, и видел резолюцию «в производство»[821]. Но тут произошло нечто таинственное, и книга моя отвергнута, причем по таким диким мотивам, что я не могу поверить, что это не маскировка. Укажу один из мотивов — меня упрекают в охаивании Петербурга, заметь — не Ленинграда, а именно Петербурга. Вот выдержка из рецензии. «Так как книга о Москве, то автор счел нужным все остальное подвергать охаиванию, особенно достается Петербургу», и вот пример моего «охаивания». Цитата из моей книги: «Петербургская голштинская династия и петербургские немцы не могли не только угасить, но и задержать развитие Москвы с ее просвещением и с ее промышленностью». Это отождествление моим рецензентом[822] — Петербурга с петербургскими немцами — совершенно восхитительно! Вот где «усердие не по разуму»[823]. Ты, конечно, понимаешь, что я всюду пользовался случаем сказать доброе слово о моем любимом городе.
вернуться
814
Отец Алисы — Владимир Эммануилович Банк (1876–1942) погиб в блокадном Ленинграде 10 января 1942 г. Место захоронения неизвестно.
вернуться
815
Мать Г. А. Штерна, находилась в блокадном Ленинграде.
вернуться
816
Глеб Анатольевич Бонч-Осмоловский (1890–1943) — антрополог и археолог. В 1933 г. осужден по «делу славистов», в 1936 г. освобожден. Сотрудник Института истории материальной культуры, с которым в 1941 г. эвакуирован в Казань. Анциферов посвятил ему мемуарный очерк (Анциферов Н. П. Глеб Анатольевич Бонч-Осмоловский // Ученые записки Крымского федерального университета им. В. И. Вернадского. Исторические науки. Симферополь, 2016. Т. 2 (68). № 3. С. 105–109). Упоминается в мемуарах (Анциферов 1992. С. 156).
вернуться
817
В письме от 9 февраля 1942 г. Лозинская сообщила Анциферову: «Груша пишет мне, что у нее был Светик, что он здоров…» (ОР РНБ. Ф. 27. Д. 279). 6 мая, уже зная о смерти Сергея, она пишет Анциферову: «Мысль о Вас не покидает меня ни на одну минуту, что бы я ни делала — все сводится к мысли о Вашем горе и страху за Вас, за Ваши ужасные страдания. И полная беспомощность хоть чем-нибудь облегчить Ваше горе. И такой страх, что Вы не выдержите и я Вас больше никогда не увижу. Не знаю, знаете ли Вы, чувствуете ли, как Ваша жизнь, общение с Вами нужно для Ваших друзей, как страшно лишиться этого. Нашему поколению выпало самое страшное на долю — не только терять своих сверстников в ту войну, но и своих детей в эту. Ведь если Светик погиб не на фронте, то все равно причина его гибели эта же ужасная война, которая уносит одну жертву за другой» (ОР РНБ. Ф. 27. Д. 279. Л. 8). Отзыв на смерть Сергея оставил Золотарев: «Нет, значит, больше этого скромного милого мальчика, что так нравился мне своею юною застенчивостью, нерасторопностью… Печаль сиротства лежала очень выразительно на его красивом живом личике. Светик, он истину был еще совсем-совсем дитя, и когда Софья Александровна в качестве заботливой мачехи начинала его журить за чисто детские выходки и неаккуратность в занятиях, мне становилось очень жаль его. Я вспоминал всегда прекрасные отзывы Ивана Михайловича Гревса и Марии Александовны о первой жене Николая Павловича, и мне было жаль видеть Светика, как-то робко и бессильно останавливающего в себе и в своем поведении, может, то самое ценное, что посеяно было в его натуру рано умершей от чахотки матерью» (Золотарев 2016. С. 748).
вернуться
818
Е. М. Штерн была эвакуирована в Казань, где вскоре и умерла от воспаления легких 30 апреля 1942 г.
вернуться
819
Семья ожидала рождения сына Сергея.
вернуться
820
Речь идет об автоэпитафии римского императора Адриана (76–138 н. э.), где в обращении к душе используются эпитеты rigida и nudula, обозначающие «замерзшая» и «нагая»; перевод эпитафии Анциферов приводит в письме Гарелиной (см.: Наст. изд. С. 310, 357) и объясняет ее как открывшееся Адриану перед смертью собственное душевное банкротство. Анциферов говорит о своей душе как о «замерзшей», но не «нагой», т. е. имеющей источник утешения, не лишенной благодати.
вернуться
821
В ОР РНБ сохранилась авторизованная машинопись «Москва. Ее героическое прошлое и настоящее». На первом ее листе — редакционные пометы: «Считаю, что рукопись можно направить в производство. 5/IV–1942 г.» и «В производство. Н. Родионов. 18 /IV 1942 г.» (Ф. 27. Ед. хр. 95. 266 л.).
вернуться
822
Книга «Героическая Москва и ее прошлое» выросла из лекций, которые непрерывно в первые осенние месяцы войны Анциферов читал бойцам и командному составу в госпиталях, воинских частях и военно-пересыльных пунктах столицы. К весне 1942 г. книга о Москве была завершена, однако уже в июне того же года она была отвергнута редакцией ГИХЛ. В РГАЛИ сохранился глубоко поразивший Николая Павловича отзыв кандидата филологических наук И. Баса на представленную рукопись. В ней, в частности, говорилось: «Серьезным недостатком книги, особенно чувствительным в такой объемной книге, является то, что автор не продумал, какую основную идею он хочет положить в основу всей работы. <…> автор самым серьезным образом сожалеет о том, что первенство перешло к Петербургу. Вообще он много говорит о соперничестве Москвы и Петербурга, выделяя даже целую главу „Москва — порфироносная вдова“, где автор не подымается над чувствами и настроениями обиженных москвичей XVIII–XIX вв., а, напротив, разделяет их взгляды» (РГАЛИ. Ф. 2550. Оп. 2. Ед. хр. 646. Л. 4–7).
вернуться
823
Цитата из «Пестрых писем» М. Е. Салтыкова-Щедрина.
