Мальчик, которого стерли

Я поднялся, сбросил одеяло и сел, скрестив ноги, в центре спальни, обгоревшие колени вспыхнули болью, телефон упирался в шею. Я все еще чувствовал на коже фальшивый лимонный запах химикалий из дилерского центра. Я включил телевизор, стоявший передо мной, поднял с ковра оставленный там пульт приставки «Sony PlayStation» и нажал «старт». Меню паузы разделилось на три части и исчезло, открывая изображение высокого персонажа-мужчины с черными волосами, торчавшими в разные стороны, как иголки, посреди широкого леса. Он был в кожаной куртке, подбитой мехом, и с толстого черного ремня свешивалась длинная цепь; он носил меч, который очаровывал меня, не потому, что был наполовину лезвием, наполовину ружьем, но из-за броского серебряного орнамента вдоль рукояти. Эти подробности напоминали мне о маминой коллекции брайтонских браслетов, о том, как они всегда искрились на свету и оставляли свою безразмерную красоту на ее тонких запястьях.

Цель игры была в том, чтобы путешествовать из города в город в поисках артефактов и приключений. Путешествовать было опасно: в этом мире было мало машин, большинство походов совершалось пешком, в любой момент экран мог закрутиться водоворотом, цвета леса — перемешаться друг с другом, и вот уже я крепко стоял на ногах перед врагом, обычно какой-нибудь химерой, которая легко могла быть взята из бестиария восемнадцатого века: лошади с головами ревущих львов, зеленые шары ряски с деревянными ветками вместо рук и собачьими клыками. Итогом победного боя становилось блестящее новое снаряжение, и эти предметы, перечисленные и аккуратно вставшие в главное меню, внушали чувство завершенности.

Словно порядок, созданный из хаоса. Лицо Бога, витающего над водами бездны. В книге Иова — Создатель, который пронзает бегущего Левиафана.

Бывали времена, когда я часами глядел на виртуальные комнаты барочного дворца, так и не двигаясь со своего места на ковре, пока персонаж чесал в затылке и мялся с ноги на ногу, в каком-то контрапосте[5], которые работники из дилерского центра сочли бы сексуально подозрительным. Я чувствовал, что двинуться — значит разрушить заклятие, снова войти в мир, где я уже слишком большой, чтобы залезть к маме в постель, если страх перед адом станет слишком сильным.

Когда я впервые вступил в переходный возраст и стал чаще фантазировать о мужчинах, я был так зачарован миром компьютерных игр, что, бывало, почти не двигался с ковра все выходные. В немногих случаях, когда я больше не мог игнорировать свое тело, я вставал и выпускал острые струйки мочи на ковер у подножия кровати. Я не мог знать, входила ли мама когда-нибудь в мою спальню, когда я был в школе, но я хотел бы этого; хотел бы, чтобы она расшифровала сырые иероглифы, которые я рисовал для нее — иногда мое имя, чаще — цифра восемь или, в зависимости от угла зрения, символ бесконечности — даже если я их сам не понимал. С чувством вины после того, как я приходил домой из школы, я прокрадывался в ванную, утаскивал оттуда какие-нибудь чистящие вещества и брызгал на ковер, пока комната не переставала издавать запах мочи. Хотя я перестал это делать годам к шестнадцати, мне все еще хотелось каким-то образом сотворить насилие над нашим домом, и иногда я даже фантазировал о том, как все это в огне взлетает на воздух, а наша маленькая семья жмется снаружи, пока стены, как в замедленной съемке, рассыпаются. Не то чтобы я думал, что насилие решит наши проблемы. Просто потребность сказать моим родителям что-нибудь — хоть что-нибудь — пересиливала меня, и в то время у меня не было языка для этого.