Мальчик, которого стерли

— Скажи мне кое-что, пока мы не начали, — сказал брат Нильсон, вынимая свою собственную Библию из-за подушки дивана. Его имя сияло золотом спереди, вдоль нижнего края потрескавшегося кожаного переплета. Его потрескавшаяся Библия говорила нам всем одно и то же: вот человек, пальцы которого листали и перелистывали каждую страницу в течение последних двадцати лет. Вот человек, который тихо всхлипывал над открытым переплетом, и от его слез намокали и сморщивались красные буквы Спасителя нашего. — Я тут говорил с ребятами, — продолжал брат Нильсон, — и я хочу кое-что знать, парень. Какое у тебя мнение по поводу Ближнего Востока? Что ты думаешь о решении нашего президента?

Я застыл. Существование Хлои ограждало меня от слишком прямых расспросов о моей сексуальности, но были мнения, которые ставили меня под подозрение в любом случае. Я всегда нервничал, когда должен был высказать свое мнение по какому угодно вопросу, ставившему меня перед чужим судом. Считаться неженкой — это одно; считаться неженкой, который сочувствует арабам — совсем другое. Считаться неженкой, который сочувствует арабам — это все равно что вымостить дорогу всем и каждому, чтобы в конце концов они распознали мою привязанность к мужчинам. А когда они раскрыли бы этот секрет, ничто не могло бы их остановить — задним числом они стали бы расценивать любую подробность обо мне, любое мое мнение попросту как симптомы гомосексуальности. Я мог похвастаться тем, что разобрал больше машин, чем другие рабочие у отца; я мог показывать пальцем на парня в школе и смеяться над его узкими джинсами и завитыми волосами — но если бы заподозрили, что я чувствовал определенные порывы или имел определенные мысли, я перестал бы быть мужчиной в глазах этих людей, в глазах своего отца.

— Так что, парень? — спросил брат Нильсон. Он наклонился вперед и слюняво улыбнулся. Казалось, все его силы ушли на то, чтобы приподнять спину с дивана. — Кошка язык откусила?

Я приготовил урок про Иова, самого невезучего из всех невезучих персонажей Ветхого завета. Я думал, что, держась Писания, смогу избежать расспросов, избежать чувства, будто стены шоу-рума сужаются и направляют желтый свет микроскопа на мою иссякающую веру, на мою предполагаемую манерность. Теперь я не знал, что сказать и что сделать.

Я кашлянул в кулак и перевел глаза на свою Библию. Взгляд брата Нильсона я решил не замечать.

— Урок Иова в том, что мы никогда не можем знать намерений Божиих по поводу этого мира, — сказал я. — Почему случается что-то плохое? Почему плохое случается с хорошими людьми?

Я обратился к этому отрывку, пытаясь заставить пальцы быть твердыми. Я чувствовал на себе жар двух взглядов — брата Нильсона и отца — но не поднимал глаз. Я листал страницы взад-вперед, надеясь, что нить мыслей вернется ко мне.