Письма с Первой мировой (1914–1917)
- Автор: Краузе Фридрих Оскарович, Краузе Оскар Фридрихович
- Год: 2017
- Язык: русский
- Год: Нестор-История
- ISBN: 978-5-4469-0168-5
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Письма с Первой мировой (1914–1917)». Краткое содержание книги:
Вчера вечером с Ник. Ал. [Алфеевским] были в 3-м зубоврачебном кабинете. Сегодня же полдня я бегал по улицам в поисках автомобиля. Придется ехать на грузовике. Надо спешить, извозчик уже дожидается. Вероятно, вернусь в Б[ерезне] только в 2 ночи.
Я очень, очень доволен!
Целую тебя, свою милую Шурку!
10.
Б[ерезне], 27 – го июня 1916 года
Твое письмецо из Казатина всё еще является для меня последней весточкой от тебя. И сегодняшняя почта ничего не принесла мне из Киева, а из Москвы когда еще я дождусь!.. А так хочется узнать, как ты доехала, как тебя приняли товарищи, как ты сама себя чувствуешь за старой работой, и как, наконец, в итоге твои впечатления, вынесенные из поездки на фронт. Хотел бы я послушать, как ты будешь рассказывать Ник. Ив-чу. Заранее завидую ему. Господи, как мне хочется быть со всеми вами, с тобой, моя милая! Ты мне хоть пиши подробней обо всем. Как твое здоровье, моя дорогая? Не повредила ли тебе эта поездка? Береги себя, умоляю.
Известие о том, что я остаюсь в корпусе, было принято всеми товарищами с большой радостью. Я лишний раз убедился в том, что не только я привык, но и ко мне привыкли. К сожалению, у товарищей с Выш[емирским] произошла полная размолвка. Вышло у них дело из-за заболевшего судебного следователя. Разговор Выш[емирского] с Серг. Гавр, и Ал. Авкс. кончился тем, что он заявил о прекращении с ними товарищеских отношений и даже просил их покинуть комнату! О Серг. Мих. он выразился, что тот способен на всякую мерзость! Так они и разошлись и теперь сухо официальны. Безусловно неправ, конечно, Выш[емирский]. Я, к счастью, оказался совсем в стороне. Всё это очень печально, первая ссора за два года войны!
С завтрашнего дня я снова берусь за свои разъезды. Придется-таки мне очень усиленно засесть и за канцелярию, чтоб ей пусто было!
В природе прямо какая-то вакханалия! Всё цветет безумно роскошно. Мак всё еще держится. Жасмин и другой кустарник всё еще не отцвели. Прибавилась же масса всяких видов ромашки, цветут травы, наливаются колосья. Появились в саду откуда-то целые клумбы лилий с одуряющим запахом. А грядка с гвоздикой-то как пышна! Жаль, что нельзя с тобой хоть еще разочек пройтись. Уж я бы собрал тебе букет… У меня в комнате и громадный букет из полевых цветов, и маленький из гвоздики и лилии, и всякие травы, и мак… Хорошо в деревне летом!
11.
Б[ерезне], 28-го июня 1916 года
«…и верю, что на моего милого Ежку не будут больше находить тени сомнения». Шура, тени сомнения и раньше не было, а после твоих удивительных чудных двух писем, мною сегодня полученных, смешно даже и упоминать о каком-то сомнении!.. Долго, долго перечитывал я эти письма. И весь нахожусь под сильным их впечатлением. Я же тебе говорил, что кривая у меня нарастает, и еще не видно конца… Всё полнее ощущаю я тебя, нашу близость. И всё дороже становится мне сознание нашей полной неразрывности, полной общности в мыслях и чувствах…
Сознание того, что несмотря на разъединяющее нас расстояние, ты мне так близка, так осязаемо близка, – это большая радость!.. Ты меня звала и называешь еще «светлым» Ежкой. А разве ты не заслуживаешь этого эпитета в гораздо большей мере? Разве ты не светлая моя Шурочка, моя надежда и моя радость?.. Люблю я тебя, Шурочка… И всё сильней…
Огорчила меня в твоем письме весть о продолжающемся твоем нездоровье. Моя милая, береги себя, лечи себя! Не берись слишком за многое. Брось Вильямовский лазарет[388]. Прошу тебя, моя дорогая, милая. Боюсь я за тебя, Шурочка, за будущее… Как ты перенесешь?.. Уж не лучше ли?.. Пока не поздно? Отчего это у тебя такая одышка, такая слабость? Мне становится страшно за тебя, за себя… Берет раздумье, правильно ли мы поступили… Только бы быть с тобой к тому времени! Ведь тяжело тебе будет, так тяжело!..
Ты приехала, и у тебя не оказалось цветов. А у меня вся комната наполнена сладким запахом лилий и гвоздики. С каким наслаждением я поставил бы их на твой стол! Они такие красивые! Как я хотел бы окружить тебя покоем и красотой!..
Я ездил сегодня далеко. Так хотелось, чтобы и ты сидела у меня в бричке, чтобы и ты наслаждалась цветущими полями гречихи с ее одурманивающим медвяным запахом, чтобы и тебя тоже цветущие липы обдавали своим пряным ароматом… Растительность распустилась вовсю. Теплые дни сразу сделали свое дело. Ты, милая, уехала слишком, слишком рано. Тебе бы задержаться еще хотя бы на две недельки…
Заканчиваю письмо. Недостаточно оно. Я бы сказал тебе еще много, много нежных слов, но писать не умею.
388
Работа в Морозовском лазарете, которым заведовал Н. Н. Вильям, очень обременяла Ал. Ив. «Лазарет – это вообще одно недоразумение. Больных около 80 человек, записи в страшном беспорядке, диагностики у многих нет; прямо горе, ведь так или иначе всё это надо сделать. <…> Всё еще так же себя чувствую задавленной множественной властью и по существу никому не нужной», – жаловалась она в письме 23 июня.