Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925

Таня всегда любила детей и хотела, чтобы у нее было свое дитя. И вот оно явилось к ней. Таня и ее мать так понравились мне, что я пробыла у них час, а очень спешила по делу в другие места. Но что дела? Когда-нибудь умрем, и дела будут не нужны. А этот час с двумя прекрасными матерями — мне как подарок.

В жизни Тани было что-то до того нелепое и страшное, что одна дама, слушая о ней, сказала (вслух подумала): «Да воскреснет Бог!». Отец мальчика — крестьянин, пожилой человек, хозяин дачи, где жила семья Тани. Таня любила одного человека, но что-то случилось у нее в жизни — тяжелое, едва не сломившее ее. «Было много горя. Если бы не Вася (дитя) — я умерла бы, не выдержала. Но явился Вася и стал жить, и все стало чисто и ясно. И мать свою выправил, и бабушку забрал в свои руки».

Еще я не рассказала тебе о своей встрече с Эсфирью. Я выходила из ворот дома Скрябиных. Татьяна Федоровна, вдова композитора Скрябина, красавица, поправляется после очень длительной и тяжелой болезни. Собирается в Париж, Ариадна, ее старшая дочь, хочет остаться в Москве. Не хочет уехать из России «в такое время». Я пришлю тебе ее стихи. И в крытых воротах лицом к лицу сталкиваюсь со стройным немного наглым юношей с папиросой, насвистывает, а папироса в углу рта. В одно время называем друг друга по имени: «Оля!» — «Эсфирь». Она быстро погасила папиросу и превратилась в женщину, несмотря на одежду. Как ни странно, но в этот момент я совершенно все забыла, не помнила совсем обо всех злодействах этого существа. Она довела меня до дома Добровых, и, почти уже прощаясь с ней, я вдруг сказала вслух: «Да ведь это вы, Эсфирь».

Она мрачна, печальна, кротка и тиха. Сияющими глазами, глубокими бархатными нотами грудного голоса, красивыми стихами и бесконечной, уже переставшей поражать ложью, — ложью вдохновенной, проникновенной, кружевной и искусством своим обаяния она была вполне искренна. Она рассказала мне почти все — тактично, очень умно и вероломно.

Я уверена, что многое, что приписывается ей, — легенда, но во многом она хуже, чем это могут выдумать и вообразить. И все-таки, мне ее жаль очень. Через нее людям, и ей от людей — много наслаждения, тьмы, мрака и гибели. И где было больше всего этого — в ее ли жизни или в жизни тех, кто тянется к ней, поддается ее влиянию. И отшатнулись от нее, и выбросили ее из своего круга. (Весь круг знакомых мне людей не встречается с ней — «закрыты все двери».) И сами не погибли, не пропали. А для нее «закрыты все двери» (круга моих знакомых 1915–1917 года).

Но что бы ни было, ведь была же искра, вызвавшая стихи В.Г. «Утренняя звезда», любовь Шуры (о темной, уродливой и мучительной стороне этого я не говорю сейчас). Или я очень грешный человек, или и правда я еще до добра и зла и не родилась духом, чтобы понять грех?

Эсфирь говорила, говорила (ложь более страшная и тонкая, чем об этом говорят, и правда — более жестокая и глубокая, чем об этом подозревают). Я и говорю: «Да, что Эсфирь… Эх, вы! Трудно теперь? Много горя и вам, и от вас было», — и я поцеловала ее и потихоньку погладила по голове. И она поняла, что я все поняла — где ложь и где правда, и с другим лицом — усталым ответила: «Ах, Оля, ведь для всех них я — игрушка, они и не заподозрили, что я человек. И для вас я — отвлеченное понятие, но для вас закон не писан и хоть сами-то вы чисты. И добры».