Марина Цветаева — Борис Бессарабов. Хроника 1921 года в документах. Дневники Ольги Бессарабовой. 1916—1925

Зиночка, в письме своем от 19–20 января ты спрашиваешь: «Во Флоренском или во Христе?». Этот же вопрос, закруживший меня в метельный вихрь и смятение, поставила и жизнь: закрыли, запечатали церковь Красного Креста, где служил Флоренский.

Я хожу теперь в Черниговский скит, в монастырскую Пятницкую церковь и в Рождественскую приходскую. И все больше и больше гибну, и все труднее: все кажется «не так» — каждое слово, каждый жест кажется кощунством, малейшая небрежность или равнодушие в богослужении кажется чудовищным, часто неумелым все. Очевидно, во мне еще слишком мало личного религиозного творчества, мне нужен жрец, маг, включающий меня в таинственный круг богослужения. Мне это очень не нравится, очень тяжело. Не знаю, чем кончится, куда направится все это. Невольно приходят в голову мысли, сближающие богослужение со сценическим театральным творчеством. Представь себе какое-нибудь гениальное художественное произведение (литургия и есть такое, созданное в высоком светлом экстатическом взлете), которое ты видела бы и слышала в чтении и изображении гениального актера, художника. И потом это же произведение пришлось бы тебе видеть в обыкновенном провинциальном театре… После камерных богослужений в церкви при больнице Красного Креста, где даже каждый рисунок и цвет вышивок на одеждах и вещах был тонко и глубоко обдуман и прокален вниманием гениального художника, более тщательно, чем весь коллектив и вся режиссура Художественного Театра устраивает свои новые постановки. Ну, подожди. Струсила. Я даже глаза от страха закрыла, когда представила себе, что Наташа Голубцова или даже Михаил Владимирович узнали бы, что я осмелилась сравнить богослужение с театральными постановками. Возможно, что Наташа просто потребовала бы моего изгнания из дома и из города!

И мне стало скучно, и я устала. Надоедает мне этот их грех, грех везде. Всюду грех!

А разве режиссура, — ну назови, как там следует, — духовенство мало приложило настоящего художественного творчества к внешнему оформлению богослужений? Из поколения в поколение, из веков в века, сотни лет создавалось великолепное, может быть, величайшее и современнейшее в театральном смысле зрелище, представление, изобретение — мистерия богослужения!

Ты пишешь о моем и Вавочкином «христианстве». Да Вавочка и не христианка. А обо мне, язычнице, и говорить нечего. Вавочка — бунтовщица, еретик, индивидуалистка до мозга костей. А в религиозной церковной жизни многое так болезненно остро для нее неприемлемого, что и тронуть нельзя.

А мне, видно и не суждено проснуться от снов и тени теней. Я все еще до добра и зла и про грех, хоть убей, ничего не чувствую и «вообще доброту» христианскую не люблю.