Сказка без чудес

А Люций-свет-Гемулович продолжал щедро поливать елеем иссохшуюся, истомившуюся в людском небрежении душу стихотворца Кулешова:

— Я, знаете ли, давно отслеживаю все ваши, увы, пока немногочисленные публикации в центральных литературных изданиях. Всё ваше творчество, все ваши стихи пронизаны волшебным светом истинного таланта, божественного вдохновения. Порой они бездонны в философской, не по годам развитой у вас мудрости, и чеканны в гениальной своей простоте. Взять хотя бы вот эти, можно сказать, программные строки: «Я не поддамся обмирщению, сакрализуюся в стихах!» Великолепно!

Люций Гемулович долго жил на свете, среди людей, и знал, что нет в человеческом сообществе, да и в пределах Вселенной, чувств, сильнее материнской любви. И сравниться с ней может разве что любовь автора к своему творению, в данном случае, к литературному детищу. А потому врал без запинки, не опасаясь разоблачения, зная, что ему безоглядно поверят. Тем более, такой тип, как Гриша Кулешов, которого без особых ухищрений и специфических методов исследования вроде рентгеноскопии и магнитно-резонансной томографии, видно было насквозь.

— О-о, — продолжал между тем человек в чёрном, посуровев лицом — я читал и вашу великолепную публицистику! Например, эссе, опубликованное на днях в патриотической газете «Послезавтра». То самое, где вы сравниваете печально знаменитую Ганину яму, в коей большевики-безбожники сокрыли святые останки убиенной ими злодейски царской семьи, со своим духовным окопом. Да, это ваш окоп, в котором даже увечные и убогие, (при этих словах Гриша, болезненно относившийся к своему физическому недостатку, невольно дёрнулся), покрытые коростой и язвами, сжимая в руках священный хоругвь, займут последнюю линию обороны. И не отступят ни шагу под натиском лютого ворога, вторгшегося в наше духовное пространство со своей чуждой идеологией, со своими прогнившими ценностями!

Говоря так, Люций Гемулович внешне преобразился. Теперь он уже не напоминал смиренного протестантского пастора. Сорвав с головы шляпу, сняв очки, пламенел взглядом, воинственно тряс косичкой, простирал руку в лайковой перчатке к облакам, будто призывая небесную рать в стан православного воинства для защиты от лютых ворогов, и походил на монаха-аскета, благословлявшего войско на святую, последнюю битву.

Гриша, придав своему лицу соответствующее моменту возвышенно-гневное выражение, усиленно кивал, соглашаясь.

А Люций Гемулович наслаждался моментом. Именно они привносили разнообразие в его многотысячелетнюю жизнь, придавали ей хоть какой-то смысл.

Он хорошо знал типажи, сродни самоназванному поэту Григорию Кулешову. Никогда путём нигде не работавший, не служивший по причине врождённого увечья в армии, вечный инвалид, отлично усвоил и воспринимал подобную, воинственно-победоносную риторику. Не требовавшую от него, в общем-то, иных, кроме сотрясания воздуха, усилий, и стяжающую в последнее время всё большую популярность в сознании склонной к безделью и демагогии патриотически настроенной общественности.