Небесная голубизна ангельских одежд [litres]

Снова и снова Дэвис возвращался к вопросу о цене грандиозного советского эксперимента. Причину, по которой нормальные и даже приятные в общении люди становились палачами, он видел в фанатичном следовании идее. Хотя представители сталинского руководства, по его словам, в частном разговоре извинялись за показательные суды[1364], партия как руководящая сила не могла позволить себе быть сентиментальной. Фанатизм вел к уничтожению сомневающихся и несогласных, так как те в критический момент истории могли дать слабину и пополнить ряды предателей. Дэвис вынес жесткий вердикт – террор приведет к провалу советского эксперимента, хотя на это уйдет время[1365].

Личное неприятие Дэвисом репрессий как метода государственного управления и его осуждение террора не вызывают сомнений. Окажись он послом в СССР в более раннее или послевоенное время, когда нацизм не угрожал миру войной, он, возможно, поступил бы как Буллит, стал ярым антисоветчиком. Открытый антисоветизм был, однако, чреват обострением, а то и разрывом отношений между СССР и США, а этого дипломат Дэвис в условиях роста немецкой и японской агрессии в 1937–1938 годах позволить не мог. Он считал, что «демократии Европы и мира, проводя политику изоляции СССР, помогают фашистам»[1366]. Не в сталинизме, а в нацизме Дэвис увидел бóльшее зло, и это делало союз с коммунистами возможным. К тому же такой союз был полезным для США. Посетив, единственный из всех аккредитованных в СССР послов, предприятия советской индустрии[1367], Дэвис убедился в огромном военном потенциале страны. Америке нужен был сильный союзник на Дальнем Востоке, а по данным Дэвиса, на одного японского солдата в этом регионе приходилось два советских. СССР, по его мнению, располагал достаточными силами для ведения наступательной войны против Японии по крайней мере в течение двух лет, а советские самолеты могли бомбить японские города. Враг моего врага становился другом.

Закрывая глаза на репрессии и поддерживая дружеские отношения со сталинским руководством, Дэвис действовал в соответствии с настроениями самого Рузвельта. В письме к секретарю американского президента Марвину Макинтайру посол писал: «…как говорит „Босс“ (в Белом доме. – Е. О.), под угрозой гитлеровского фашизма мы могли бы взяться за руки с самим Дьяволом»[1368]. Неудивительно, что Рузвельт был в восторге от одиозной книги Дэвиса. Более того, по одной из версий именно Рузвельт предложил экранизировать ее. Хотя Дэвис в официальных выступлениях оправдывал свое непротивление сталинскому террору правом СССР на собственное мнение, а также объективными трудностями, с которыми сталкивалось советское руководство, главная причина конформизма Дэвиса все же заключалась в собственных интересах США на пороге мировой войны, а точнее в том, как их понимали Дэвис и его босс в Белом доме. «Придет день, – писал Дэвис, – когда мировые демократии будут рады той силе, которую это (советское. – Е. О.) правительство может предоставить в случае, если фашистская военщина распоясается»[1369].