Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653

Сюринтендантом финансов после отставки Ламейрэ (одним из двух: вторым, формальным, стал как и раньше брат Мема д'Аво) с ноября 1649 г. был со скандалом смещенный в июле 1648 г. Партичелли д'Эмери. Его возвращение к власти раздражало оппозицию, однако решительных протестов не было: д'Эмери вел себя достаточно осторожно, а его профессиональные способности не вызывали сомнений. 23 мая 1650 г. он скончался, и новым сюринтендантом (уже единоличным) стал один из президентов парламента Рене де Лонгей де Мэзон, фигура явно компромиссная: парламентарий, связанный с оппозицией через брата, аббата Пьера де Лонгея, советника Большой палаты, известного своими способностями к интриге — и в то же время протеже Гастона Орлеанского, во время Парижской войны находившийся в Сен-Жермене. Новый сюринтендант, однако, не пользовался кредитом у финансистов и не обладал способностями, необходимыми для исполнения его сверхсложных обязанностей.

Самого коадъютора Мазарини осыпал обещаниями выдвинуть его кандидатом в кардиналы от Франции. Здесь дорога была открыта благодаря тому, что фаворит Гастона Ларивьер перешел в лагерь приверженцев Конде и потому впал в немилость у своего патрона. Впрочем, Гонди не придавал значения этим обещаниям, не веря в их искренность. Гораздо большее значение имело то, что в это время именно он сменил Ларивьера в качестве первого советника при Гастоне Орлеанском и отныне мог руководить его действиями, если только удавалось преодолеть постоянную нерешительность генерального наместника королевства.

Арест принцев формально не был нарушением Октябрьской декларации, которая прямо гарантировала только неприкосновенность судейских оффисье. Однако при ее составлении парламент сделал секретную оговорку: «Оставить за собой право, в случае если начнутся преследования против каких-либо выдающихся лиц, разбирать их дело на основании представленных ими жалоб» (см. гл. V). Таким образом, парламентарии приняли негласное обязательство разбирать в судебном порядке жалобы самих арестованных, если таковые будут поданы ими официально. Отклонить такие жалобы без обсуждения, сославшись на «государственный интерес», прерогативы монарха и т. п. они не могли, но от них зависело, рассматривать ли дело в поспешной или в ускоренной манере, исходя из конкретной политической ситуации. А кроме того, туманность пункта об «общей безопасности» позволяла толковать его расширительно, помня о провозглашавшемся самим Моле «правиле 24 часов» — а это значило, что сам парламент мог бы инициировать судебное разбирательство обвинений против арестованных, если бы такое решение было принято его большинством на общем собрании. Это побуждало и Моле, и Гонди, пока они не желали ссориться с Мазарини, избегать проведения таких собраний, что обрекало парламент на рутинную деятельность. Но если бы обстоятельства обернулись неблагоприятным для кардинала образом — этот камень за пазухой у парламента оставался…