Чахотка. Другая история немецкого общества

Даже когда началось кровохарканье, Кафка всё еще не верил в опасность чахотки и писал Милене: «Года три назад это началось у меня посреди ночи — пошла горлом кровь. Я встал с постели (и это вместо того, чтобы остаться лежать, как я узнал позже из предписаний), случившееся меня взбудоражило, как всё новое, но, конечно, немного и перепугало; я подошел к окну, высунулся наружу, потом прошел к умывальнику, походил по комнате, сел на кровать — кровь не переставала. Но при этом я вовсе не был несчастен…»[176]

В действительности же медленная смерть от чахотки часто бывала тяжела и мучительна. Когда болезнь спустя месяцы, а то и годы прогрессировала, менялось и мировосприятие больного. Чахотка всё больше вторгалась в его жизнь, мучили боли и симптомы вроде неприятного запаха изо рта. Художников и писателей больше пугал не столько быстрый телесный распад, сколько то, что болезнь начинала мешать творческой работе. Страшно было не успеть закончить свое творение.

Процесс творчества превращался тогда в соревнование наперегонки со временем без возможности выиграть. В одном письме Шопен пишет о своем отчаянии: «За целый год я и четверти часа не уделил музыке, у меня нет сил, нет энергии, я всё жду хоть немного здоровья, чтобы снова приступить к работе, но… я всё еще жду»[177]. Его мучило, что ему приходится сражаться с болезнью, в то время как люди нетворческие и невозвышенные здоровы. Какая несправедливость![178]

В конце декабря 1846‐го Шопен жаловался: «Я слаб, словно больной пес»[179]. Спустя год он писал: «Я задыхаюсь…»[180] В августе 1849 года друзья Шопена ожидали его скорой кончины. Дочь Жорж Санд Соланж сообщала: «Его тяжкое дыхание превратилось в хрипы и страдальческие стоны, в ужасные рыдания»[181]. Дагерротип Луи-Огюста Биссона представляет Шопена поникшим, измученным, одежда висит на истощенном теле, лицо отекло, глубокие складки тянутся от носа к углам рта, недоверчивый напряженный взгляд[182].

Наконец, один из тех, кто присутствовал при кончине Шопена в ночь с 16 на 17 октября, вспоминал: «Лишь по неровному колебанию его груди можно было определить, то он еще жив. Один раз, когда его дыхание настолько ослабло, что мы уже сочли его мертвым, доктор Крювелье взял свечу и поднес к лицу больного, которое приобрело синеватый оттенок от приступов удушья»[183].

Паганини перед смертью, мучаясь в убогой каморке в Ницце, написал: «Я буквально разваливаюсь на части, я в ужасе от того, сколько я выкашливаю днем и ночью. У меня больше нет сил»[184]. После длительных мучений, которым, казалось, не будет конца, 27 мая 1840 года на 58‐м году жизни Паганини скончался.

Нет, смерть от чахотки не была ни легка, ни красива, ни многозначительна, но миф о ней продолжал существовать.