Чахотка. Другая история немецкого общества

Мария Башкирцева, вечно спешащая, летящая, вынуждена была униженно наблюдать признаки собственного распада: кашель, температуру, кровохарканье, одним словом — чахотку. Преодолевая острую боль, жар и озноб, тяжело дыша, она принуждала себя работать в своем ателье. По ночам она не могла уснуть из‐за приступов кашля.

Бессмысленные лекарства, которые ей прописывали, как всем чахоточным, не могли ей помочь: рыбий жир, мышьяк, хинин, смазывание йодом, фланелевое белье, ослиное и козье молоко. «Мне купили козу»[204]. Боль не давала ей уснуть, приходилось принимать настойку опиума. Вытяжной пластырь сжег кожу на плечах, так что нельзя было больше носить открытые платья.

Но еще унизительней и невыносимей, чем физические страдания и ограничения, была творческая несостоятельность. Девушки, которые вместе с ней работали в дамском ателье, делали успехи, развивались, становились действительно признанными художницами. Для Марии никакой надежды больше не было. Ее судьбой была теперь только болезнь, только чахотка. Времени на творческое развитие больше не осталось. О коллеге Луизе Бреслау Башкирцева писала в горькой завистью: «У нее купили уже три или четыре работы. Одним словом, она известна, а я? А я в чахотке»[205].

В мае 1884 года болезнь резко прогрессировала, и кокетство из дневника исчезло, остался лишь страх: «Умереть, это слово легко сказать, написать, но думать, верить, что скоро умрешь! А разве я верю этому? Нет, но я боюсь этого»[206]. И три месяца спустя: «А если бы я сказала всё!.. Такое ужасное опасение…»[207]

Хроника ее страданий и несчастья становится всё более отчаянной и пронзительной. «Не могу больше. Я никогда не была так больна»[208]; «Я не могу работать. Картина моя не будет кончена…»[209]. «Вы видите — я ничего не делаю. У меня всё время лихорадка»[210]. Последняя запись в дневнике — от 20 октября 1884 года: «Вот уже два дня, как постель моя в большой гостиной… Мне слишком трудно подниматься по лестнице…»[211]

Мария Башкирцева умерла одиннадцать дней спустя, 31 октября 1884 года, совершенно измученная горловым кровотечением и равнодушная ко всему происходящему вокруг.

При большом стечении публики она была похоронена в мавзолее в псевдовизантийском стиле на кладбище Пасси. Покойная уже не узнала, что всё-таки стала знаменитой. Через три года после ее смерти был опубликован ее дневник. До 1891 года было продано 8 тысяч экземпляров[212].

Дневник сделал Марию Башкирцеву иконой fin de siècle, символом декаданса. Молодой Гофмансталь и его поколение были увлечены этой женщиной, ее «обезоруживающей заносчивой грацией избалованного ребенка»[213]. Ей не довелось встретить в жизни любви, этому мешали ее самовлюбленность и эгоцентризм. Она умерла девственницей[214]. Теодор Адорно впоследствии объявил ее «святой заступницей Fin de Siècle»[215].