Момент Макиавелли. Политическая мысль Флоренции и атлантическая республиканская традиция [Не менять название! Перенос части названия книги в это окно полностью удаляет эту часть названия из дескрипшена книги при скачивании!]

Нельзя даже однозначно утверждать, что Макиавелли служил исключением. Когда мы завершаем последний этап флорентийской политической теории, наиболее ярким нашим впечатлением должна остаться непрерывность, по существу, аристотелевской республиканской традиции, от которой Макиавелли, по мнению его друзей (бывших друг другу врагами), не слишком далеко ушел. Конечно, мы можем указать места в его рассуждениях, где он радикально отходит от средневекового понятия телеологически определенной человеческой природы. Зачастую он, по-видимому, исходит из идеи – хотя и не опирается на нее явно и непосредственно, – что люди созданы, дабы быть гражданами, и что преобразование их природы в этом направлении может подвергнуться порче, но не может обратиться вспять. Государь не способен сделать людей другими. Весьма примечательно, что наиболее революционные аспекты его мысли – те, в которых человек предстает как наиболее динамичный и не зависящий от своей природы субъект, – не привлекли к себе внимания его друзей. Предложенная Гвиччардини концепция гражданской жизни остается концепцией virtù, полной, несмотря на свой реализм, аристотелевских терминов и посылок. У Джаннотти мысль, что природа человека есть природа гражданина, высказана напрямую, с прямой ссылкой на Аристотеля, но он останавливается перед следующим шагом, сделанным Савонаролой. Республиканской традиции предстояло развиваться именно в русле Аристотеля и гражданского гуманизма. Макиавелли как историческая фигура, к которой обращались такие теоретики, как Харрингтон и Адамс, вполне успешно вписался в это русло. Упрямство флорентийцев, сохранявших моралистический в своей основе интерес к проблемам свободы и коррупции, скорее укрепило традицию, к которой они принадлежали, чем воспрепятствовало ее развитию. Политика по-прежнему представала как создание условий, в которых люди могут свободно проявлять добродетель в своих действиях.

Кроме того, пример Джаннотти демонстрирует, насколько аристотелевская политическая теория как инструмент анализа и объяснения оказалась восприимчива к теориям, сформулированным на основе ее ключевых идей. Теория круговорота Полибия, доктрина Макиавелли о народном ополчении, венецианская модель (а не миф) – все это Джаннотти упоминает, рассматривает, но в конечном счете скорее использует, чем делает своим ориентиром. Он обращается к упомянутым аргументам в поддержку аристотелевского по сути своей метода категоризации элементов, составляющих город, и для демонстрации того, как их взаимодействие приводит к стабильности, неустойчивости или изменению в политии. Классический республиканизм, представителем которого еще оставался Джон Адамс, был в первую очередь ренессансной интерпретацией политической науки, изложенной в «Политике» Аристотеля, хорошо подходившей для рассмотрения общественных феноменов XVII и XVIII веков. Однако для Джаннотти она, вероятно, была прежде всего важна своей способностью объяснять конкретные события и характеристики городов. В итоге «Флорентийская республика» представляет собой отчасти успешную попытку показать, как венецианские механизмы и стоящие за ними принципы могут использоваться в разработке другого типа правления в совершенно иных условиях, присущих Флоренции. Мы наблюдали, как, применяя аристотелевские категории причинности и политической композиции, Джаннотти смог предложить историческую интерпретацию флорентийской обстановки и сделать прогноз на будущее. Даже будучи ошибочными, его доводы в значительной мере развеяли облако тайны, окутывавшее конкретные исторические явления. Он меньше, чем Савонарола или Макиавелли, зависит от понятий обычая, Провидения или fortuna, когда пытается объяснить, как Флоренция стала такой, какая она есть, и что ее может ождать дальше. В отличие от Савонаролы или его эпигонов 1529–1530 годов, Джаннотти не ожидает чуда. Он видел, на что способна, а на что не способна их вера. В отличие от Макиавелли, он не чувствует, насколько отчаянно трудно действовать творчески перед лицом fortuna и какие почти чудесные качества требуются, дабы преуспеть в этом. Несомненно, с этим во многом связан его выбор в качестве источника принципов организации рациональной Венеции, а не динамичного Рима761. Его теория хорошо сформулирована, и он относительно уверен в ее практической применимости.