Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

«— Да что вы, Родион Романович, такой сам не свой? Право/ Слушаете и глядите и как будто и не понимаете. Вы ободритесь. Вот дайте поговорим; жаль только, что дела много и чужого и своего... Эх, Родион Романович, — приба­вил он вдруг, — всем человекам надобно воздуху, воздуху, воздуху-с... Прежде всего/»

Немногим позднее, Порфирий Петрович, антипод Свид­ригайлова, уговаривая Раскольникова принести повинную, также троекратно упомянет о воздухе. «Вам теперь только воздуху надо, воздуху, воздуху/» Услышав такое повторение, Раскольников, — замечает Достоевский, «даже вздрогнул.» Два направления с неумолимой ясностью раскрывались пе­ред ним и уклоняться от выбора было немыслимо. Пойдешь направо — тюрьма и каторга, а за ними возможность духов­ного преображения, спасение во Христе, горний воздух, лег­кое дыхание. Полетишь на крылах гордыни налево — позна­ешь вселенную, как некий черный бог, очутишься по ту сто­рону добра и зла, но станешь ли сверхчеловеком или обра­тишься в гориллу, дохнешь ли разреженным воздухом или ждет тебя там пустота и мертвая бесовская скука.

Перед Раскольниковым наглядным примером стоял Сви­дригайлов, всю жизнь предававшийся разврату по причинам совсем иным, чем обычные сладострастники. Он ведь то­же был бунтарь, не хуже Раскольникова. Его своеволие ча­стично истощилось в разврате и обернулось скептицизмом пожилого истаскавшегося человека, вулкан потух, но склон­ность к оправданию духовного бунта, пиров злоумышления осталась. Говоря с Дуней о Раскольникове, он отзывается о его идее весьма пренебрежительно. «Ничего, так себе тео­рийка: une theorie comme une autre.» Однако, в какой-то мере он эту «теорийку»принимает и потому говорит Дуне: «Тут, как бы вам это выразить, своего рода теория* то Ш самое дело, по которому я нахожу, например, что единичное злодейство позволительно, если главная цель хороша. Еди­ничное злодейство и сто добрых дел.'». Вот и обнаруживает­ся, непраъда ли, страшное внутреннее сходство Свидригай- лова с Раскольниковым. Только один уже отбунтовал в сво- ёй душе покушение на Бога, и приблизился вплотную к само­суду над собою, а другой по прирожденному упорству и жестокости лет никак не может сдаться, хоть и знает отлич- йо, что принципы то он попрал, но переступить не посмел, на этой стороне остался. Раскольников уже чувствует, что пойдет с повинной к людям, что без человека ему не прожить, что упорное запирательство доведет его до самоубийства. Для него еще есть выход из тупика. Но для Свидригайлова выхода нет. Неотступное многолетнее надругательство над святостью бытия, дарованного Богом, привело его к праздно­сти и унынию, вселило в него непреодолимую тягу к само­уничтожению, к небытию. Но смерти он мистически боит­ся, в отчаянии своем не надеясь даже, что ему удастся ка­нуть в небытие, раствориться в ничтожестве. Он чувствует, что привидения являются ему неспроста, что они клочки И отрывки других миров, их начало, что привидения эти го- борят человеку мертвым языком о тайнах вечности и гроба. Но какова будет эта вечность для того, кто живя на земле, попрал ее душу и над нею надругался?