А. С. Хомяков – мыслитель, поэт, публицист. Т. 1 [litres]

Незадолго до и сразу после октябрьской революции 1917 года, которую кадет Устрялов решительно не принял, тема славянофильства в его публицистике обретает еще большую злободневность, причем в ее трактовке усиливаются критические ноты. В статье «Революционный фронт», написанной 7 сентября и появившейся в печати 16 октября, он с горечью пишет, что в ходе революции «русский народ почувствовал себя народом избранным, “особым”, далеко опередившим “гнилой Запад”»[664], т. е. большевистское отрицание буржуазно-демократического строя есть лишь новое издание славянофильского антиправового максимализма. В статье 1918 года «Судьба Петербурга» Устрялов саркастически изображает перенос большевиками столицы из Петрограда в Москву как пародию на славянофильские мечты: «В древнюю Москву переехало из обанкротившегося Петрограда русское “Государство” и в святом Кремле водворилось русское самодержавное Правительство. Ну, а “Земля” периодически представляется своеобразным “Земским Собором”, “всероссийским волостным сходом” в Благородном собрании – съездом советов. К миру всего мира призывает преображенная Русь народы гнилого Запада, увлеченные смертоубийственной распрей, и проливается с Востока “новый свет”, ex Orient lux… <…> Трудно придумать злейшее издевательство над славянофильскою идеологией, нежели то, которое придумала жизнь… Нет, без петербургского “государства” недалеко ушла московская “земля”»[665].

С приходом Устрялова в эмиграции к национал-большевизму, сутью которого была идея о неизбежности перерождения советской власти в национальную русскую государственность, тезис о том, что в революции очевиден «причудливо преломленный и осложненный дух славянофильства», понимается им уже позитивно (при этом отмечается и «западническая» ее составляющая). Да, нынешнее состояние России похоже на бред, но «все же это бред великого народа, в тысячу раз более содержательный и плодотворный, нежели здравое житие всякого рода дутых карликовых ничтожеств, высыпавших, подобно грибам, на нездоровом стволе современного человечества» (из статьи 1920 года «Два страха»); «духовная роль России в мире становится исключительной, как никогда»[666] (из статьи 1922 года «Пророческий бред»). То, что раньше казалось Николаю Васильевичу позорным крахом Отечества, теперь представляется ему исполнением великой всемирной миссии, прелюдией новой эпохи мировой истории, смысл которой – «в ниспровержении устоев формально-демократической государственности 19 века»[667] (из статьи 1923 года «Шестой октябрь»). Будучи внешне (марксизм) «последним продуктом западной культуры», революция «по внутреннему и наиболее интимному существу своему есть величайший бунт против нее. Этот бунт в плоскости официальной идеологии нынешней Москвы выражается в лозунгах – “Долой парламентаризм!”, “Долой формальную демократию!”, “Долой политическое реформаторство!”. Но конечный, предельный пафос всех этих лозунгов, скрытый от официального штампа, есть, несомненно, протест (пусть опасный по существу и уродливый по форме) против того, что славянофилы называли “внешней правдой”, “рационализмом западной культуры”»[668] (из записной книжки 1920 года). Устрялов солидаризируется со славянофильским диагнозом (подтверждаемым западными авторами типа Шпенглера) причин кризиса европейской культуры: «Корень болезни – там, в ее душе. В душе человека, теряющего бесценный дар веры и стоящего перед необходимостью заменить веру рассудком, расчетом, самостоятельным решением»[669] (из статьи 1924 года «Судьба Европы»). Революция, надеется мыслитель, через отрицание придет к утверждению положительных национальных ценностей, окончательно, во всей полноте, откроет «духовный лик России». Неоднократны его прямые ссылки на тексты классиков славянофильства: «Более, чем когда-либо кажутся проникновенными бредовые слова Конст Аксакова о русской истории: – “Русская история имеет значение Всемирной Исповеди. Она может читаться, как жития святых”» (из статьи 1922 года «Вперед от Вех»); русский народ «превращает Россию подлинно в радугу нового мира <…>, словно оправдывая старые слова ее поэта, обращенные к ней: